Дмитрий Донской
Шрифт:
Но после приезда в Москву к Дмитрию сразу пришел Федор Свибла, что оставался за князя, пока того не было дома. Чуть помялся, потом вздохнул, точно мальчишкой сознавался в совершенном проступке:
— Дмитрий Иванович, на Москве разговоры недобрые ходят.
— О чем? — Глаза князя впились в лицо боярина.
— Есть недовольные, что Ивана Вельяминова тысяцким не поставил…
— Про Ивана и речи вести не стану! Решено уже: тысяцкому не бывать! А кто недоволен, того вон!
— Купцы, особо сурожские, чего-то шебаршатся.
— Эти-то чем недовольны? Сколько послаблений ни давай,
— Тогда лучше его не сюда, в палаты, а ко мне.
— Добро.
Нестроение в Москве Дмитрию совсем не нравилось. Ладно бы из-за Вельяминова бузили, это можно понять, многих осиротил своим решением отменить тысяцкого, многие при нем кормились. Но от купцов любой пакости ждать можно…
К Нико Матеи пришел один из тех людей, которых дворовые псы пропускали даже не ворча. Привыкли, видно. Щуплый, чуть скрюченный, словно пытающийся спрятаться, стать незаметным человечек бесшумно скользнул в дверь комнаты, где за счетами сидел сам хозяин дома, и так же бесшумно приблизился к столу. Нико вздрогнул, вдруг обнаружив рядом с собой пришедшего.
— Если мессир позволит, я кое-что скажу…
— Говори.
— Сегодня я видел Ивана Шиха выходящим из дома боярина Федора Свиблы… — голос осведомителя тихий, вкрадчивый, он словно вползает в уши, как и сам человек в дверь.
— Ну и что же? Что за невидаль — купец был у боярина! Я тоже много у кого бываю.
— Иван Ших не ведет дел с боярином Свиблой, — снова почти прошептал человечек.
— Ну вдруг завел? — все еще не понимал беспокойства неприятного гостя Нико.
— А немного позже с того же двора выехали сани великого князя…
— Что?! — теперь купец уже просто подскочил. — Князь встречался с Шихом у боярина?!
Человечек развел руками:
— Я не знаю, просто увидел сначала одного, потом другого… Купец был только со своим слугой, а князь с двумя охранниками.
Сколько угодно можно разорять русского мужика, но как бы он ни голодал, а последнюю горсть муки, последний глоток молока прибережет для Масленой недели! Сколько ни бились священники, сколько ни ругались из-за языческого праздника, а Масленицу Русь праздновала с настоящим размахом и бросать эту привычку не собиралась.
Куда и девались нищета, заботы, мысли о том, как дотянуть до нового урожая? Если не было у человека из чего испечь румяный блин, шел он к соседу, к купцу, брал взаймы под любые обещания, но радовался на сырной неделе вовсю! Может, в том и дело, чтобы хоть на седмицу забыть о своих бедах? Чтобы отошли прочь нелегкие заботы, истосковавшаяся душа развернулась вольным праздником вовсю, разошлась удалью молодецкой!
Это потом будет пост и необходимость отдавать взятое в долг, а пока гуляй, русский человек, тешь свою душеньку! Вот и гуляли, приводя в изумление всех иноземцев. Да что на них смотреть, когда Масленая на дворе! Зиму злую проводить, да весну-красну весельем встретить — так дедами завещано!
Катались на санях, ходили друг к дружке в гости и ели, ели, ели круглые, румяные, золотые блины! Блин, он точно солнышко, коли ладно испечен, так и
Дмитрий Иванович радостно смеялся, обмакивая очередной блин в густой тягучий мед. Верно говорят, ничто не заставит мед течь скорее. Янтарная капля упала-таки на рукав, снова рассмеялся почти без причины, просто хорошо от Масленой, оттого, что жена любимая снова сына родила, что ладится все, что молод и силен… Много от чего хорошо.
Слизнул капельку, отправил в рот блин, щеки раздались в стороны, пыхтит, точно медведь перед бочкой меда, Евдокия и старшие Соня и Вася смехом заливаются. Дмитрий Иванович, чтобы еще смешнее стало, нарочно надув щеки, перекатывает из стороны в сторону откушенный кусок, словно справиться с ним не может. Вот оно счастье.
Вдруг к князю подошел ближний холоп Степан, что-то тихо сказал на ухо. С лица Дмитрия медленно сползла улыбка. Евдокия ахнула:
— Что?!
С трудом проглотив кусок, Дмитрий отложил недоеденный блин в сторону и зло прохрипел:
— Иван Вельяминов утек самовольно. Вместе с купцом сурожским, с которым якшался последнее время, бежали.
— Некоматкой? — зачем-то уточнила Евдокия. Она уже не раз слышала от мужа, что обиженный Вельяминов другом сурожским купчишкам стал. Точно в городе никого более путного нет. А теперь вон и вовсе бежал?
— С ним.
— А может, просто куда в гости на сырную неделю уехали? — робко предположила княгиня. Очень не хотелось верить в предательство родственника. Сразу мелькнула мысль про Машу и Миколу Вельяминовых. Если сказали правду, то и брату изменника не поздоровится.
— Нет, — Дмитрий встал из-за стола. Нахмурившись, остановился у окна. Снаружи доносились крики и визг катающихся со снежных гор москвичей. — Они в Тверь поехали. Вряд ли Михаил Александрович их приглашал на Масленую. — Кулак князя вдруг сжался. — Мог бы догадаться, что неспроста Михаил Тверской вместе со всеми в Переяславль не приехал!
— Митя, ну и пусть Вельяминов тверскому князю служит. Остальные-то тебе.
— Если просто бежали и гадить не станут, то пусть. Но Иван много знает, а у Некоматки-бреха денег, что вшей у бродяги…
Было от чего злиться князю Дмитрию Ивановичу. На общий сбор в Переяславль Михаил Александрович Тверской, осенью на крестины Юрия не приехал. Точно заранее себя от остальных отделял. Да что от остальных, от Москвы он отделялся! А это грозило новой войной с Тверью.
Поплачется вон Мамайке, что Дмитрий своих людей родовитых да купцов иноземных обижает, тот и отдаст ярлык в Тверь. А снова ехать в Орду и нельзя и не на что. Он хорошо понимал, что еще раз обольстить Мамая и его хатуней, как в прошлый раз, не сможет, не получится. И тот же Некомат-брех денег, если нужно, столько даст на подарки ордынцам, что Москве не перебить. Разве что саму Москву продать этим же купцам? — невесело усмехнулся сам с собой князь.