Дмитрий Донской

Бородин Сергей Петрович

Внизу текла заросшая лозняком привольная, тихая Цна. Стлались обмороженные луга, и лугами мчался в алом кожухе всадник вдаль, к Москве.

Олег смотрел, как, обогнув кладбище, Цна мирно втекает в широкое голубое течение Оки. Он поднял веточку ветлы и, разламывая ее в пальцах, пошел к церкви. У ограды встретил попа.

Поп еще издали благословлял князя и кланялся ласково.

– Вот, отче, – сказал Олег, – ракиту ветер сломил. Где ни падает, ростки дает, не гибнет. Таковы и мы.

– Древо сие у нас ветлой

именуется. Негибко оно, потому и ломится.

И снова, отводя в сторону ласковые глаза, благословил князя.

Олег никогда не узнал, что всадник, мчавшийся по лугам к Москве, вез от попа письмо к Дмитрию, и поп в том письме писал:

"Рязанцы люди суровые, свирепые, высокоумные, гордые, чаятельные, вознесшись умом и возгордившись величием, помыслили в высокоумии своем, полуумные людища, как чудища. И господь низложил гордых: в злой сече рязанцы пали аки снопы, аки свиньи закланы быша, а сам князь Олег едва спасся бегством с небольшою дружиной и семейством. Ныне на твоем, государь, погосте, что на Цне-реке, в моем худом домишке таятся: тако разумеют, что отныне от супостата единственно твоя земля твердо стоит".

Федор потянул за рукав Олега:

– Вон, отче, который двоих татар полонил!

Олег увидел высокого бледного человека с черной курчавой бородой, со щекой, залепленной зеленой жвачкой.

– Кто ты, человек?

Кирилл поклонился князю.

– За Рязань пострадал, княже.

– Сам-то рязан ли?

– Пришел было, да не судил бог рязаном стать.

– Отколь?

– С Москвы.

– А чего?

– Мало ль к тебе с Москвы сходят.

– И ты с тем же?

– И я.

– Он, отче, по-грецки разумеет, – встрял в разговор Федор.

– Отколь?

– Случилось в Цареграде жить.

– С чем?

– Каменных дел мастером.

Олегово лицо посветлело.

– Добро. Нужен мне будешь.

– Рад бы.

– Дело-то хорошо знаешь?

– На Москве башню клал, похваляли.

– А чего ж ушел?

– Награду не вынес.

– То твое дело. Не я взыщу.

– Благодарствую, княже.

– Ставил я Рязань крепкую. Сожгли. Поставил крепче того – дубовую.

Сожгли. Пойдешь со мной, каменную станем ставить.

– Поставим, княже.

– А как же ты в лихе таком татар пленил?

– Не дивно, ежели сами в руки пали.

– Не видал таких, чтобы сами. Воины?

– Мамаевы люди. Один писец, другой ключник.

– Дивно вдвое.

– Оба русскую речь разумеют, а писец и в грецкой грамоте горазд.

– Уж не волхв ли ты?

– Не бывал.

– Ну, смотри! Я те покличу.

– Благодарствую, княже.

Когда Олег ушел в поповы хоромы, Кирилл спустился с погоста, пошел в слободу. Там все избы были густо заселены рязанскими беглецами.

На белом камне сидела девушка, глядя на запад, и тихонько выла.

Старуха, скрюченная, темная, вышла из избы и подняла к Кириллу

лицо, прикрытое, словно голубиными крыльями, прядями седых волос.

– Там, баушка, дева плачет. Не слыхала, о чем?

– То, сыне, внучка. Из Курчавы она. Наши ее у татар отбили. Куда ей деться? Приклонилась ко мне. А я ей рада. Пущай живет. Все убивается.

Пойду угомоню.

Тяжело неся свое иссохшее тело, старуха пошла к одинокой внучке, и Кирилл ни спеша присоединился к ним. Он сел невдалеке, не мешаясь в тихую старушечью речь:

– Ну, полно, Вольга. Полно, Вольгушка. Оставь слез к старости. Скудна старость, коль слез не сбережешь про черный день.

Крючья черных старческих пальцев ласково сжимали круглое молодое плечо. Но бабушкин уговор лишь долил горечи. Плача, девушка приговаривала:

– Милой мой, кучерявой мой, светел ты был, как солнушко. Тверд был, как булатный меч. Стоял высок, как елочка. Над челом – шелом.

Она глотнула воздуха и зарыдала опять:

– Жили б мы, миловалися. На божий бы мы свет дивовалися. Прожили б свой век в согласии. Я б те покорялась по самый гроб. А ныне обняла тебя земля холодная, клонится над тобой сухой ковыль…

– Полно, Вольга, полно. Всех не оплачешь. Пойдем.

– Об женихе, что ль? – спросил Кирилл.

Услышав чужой мужской голос, Ольга вздрогнула и умолкла. Повернула к нему заплаканное лицо. У нее были медленные ласковые глаза.

Бабушка, утирая ей своим рукавом слезы, глянула через плечо на Кирилла:

– Да нет. Нету у ей жениха. И не было вовсе. А об ни о ком плачет.

Говорит: много на Воже-реке побитых видела. Может, говорит, и ее суженый там. Ежли б не убили, был бы с ней. "А каков он, внучка?" – спрашиваю.

"Ох, бабушка, откуда ж мне знать – каков, там разные убиты были". Вот и плачет.

Кирилл оставил их на белом камне среди полегшей вялой травы, пуще заныло сердце: "Анюта, Анюта, как прошла над тобой беда?"

Он оглянулся: старуха, крепко прижав к себе внучку, тихо раскачивалась вместе с ней, что-то вспоминая свое, о чем-то своем, о давно отжитом тоскуя. Сколько их, охваченных скорбью, ныне тихо тоскует на белых камнях Руси!

Глядя на высокий родной берег Оки, о многом поразмыслил Олег за эти дни в Любутске.

Он позвал Кирилла и много говорил с ним о вратах Царьграда. И Кирилл рассказал, как в густую зелень вонзаются белые стены строений – хором и храмов, как высятся белые башни над густой синевой Босфора, как лежат округлые купола под густой синевой неба.

– Предивен и светел град царя Константина. Руки зодчих искусны, и вымысл их хитер.

– Ежели искусен, помоги, поставим Византию над Окой. Будет и у нас град светел и неприступен. Превыше Москвы.

– Руки мои тебе, княже. Превыше ордынского Сарая встанет твой русский город.