Для Гадо. Возвращение
Шрифт:
«Прими мир таким, каков он есть, и ты — в дамках», — говорил он мне, когда мы часами беседовали под чифир. Нары сближают, без нар тюремная жизнь потеряла бы свою тюремную прелесть. А еще беседы… Где и с кем можно еще так поговорить, где и с кем?
Вот почему я знал, что Бог любит таких, как я. Плохое, впрочем, как и любое другое, появляющееся невесть откуда настроение является переключателем мыслей. Мысль — ничто, настроение — все. Так незаметно, находясь под постоянно переключающимися настроениями-состояниями, мы совершаем безрассудные поступки. На первый взгляд безрассудные…
Я
Но в сторону философию! Мне предстояло многое сделать, а еще я хотел кое с кем поквитаться. Время пришло, я ничего не забыл. Самосудчик судья, который добавил мне первые шесть лет, жил в Перми, точнее, рядом, в небольшом городке. Он еще не вышел на пенсию и продолжал «судить» и «рассматривать». Спрятался в районе, я это знал. Этот гад и не подозревал, как близко от него находится возмездие. Но я был, я уже шел к Таре. Я уже думал о том, как заволоку этого поганца в подвал и оставлю в нем месяца на два. Этого хватит с лихвой и надолго. Пайка и стены, две сигареты в день, вонючее ведро… А ещё тусклая лампочка и холод. Всё по закону, но без прогулок. Простит, стерпит, не та ситуация!..
Меня уже потряхивало только от одних мыслей об этом гаде. А ведь я говорил ему, что пути Господни неисповедимы, ох говорил. Осталась самая малость — привести план в исполнение, а потом отвалить с мемуарами в Москву. С деньгами это несложно, а подвалов в Перми не счесть. Тара подберет мне двоих крепких парней — и дело в шляпе. Разумеется, перед тем как посадить его на цепь, я с ним поговорю, хорошенько поговорю. На тему правосудия и совести, на тему «неподкупности» Фемиды. Я даже могу назваться, какая разница? Я вне закона, я буду вне закона всегда. И я не чувствовал никаких угрызений, и мне не было его жалко. Ни на грамм. Впрочем, то было только настроение, но я чувствовал, что это надолго.
Тара встретил меня как родного брата и, отложив в сторону все свои дела, стал потчевать всякой всячиной. «Всячины» хватало, но в сравнении с тем, что я едал и пивал в Италии, его снедь казалась мне ерундовой.
— Зачем ты приехал сюда, Кот? — спросил он меня, как только опомнился и понял, что перед ним действительно я.
Тара держался как барин, одевался как франт, хотя ему шел уже тридцать восьмой год. Превосходный катала, он по-прежнему жил за счет карт и, как говорится, не думал каяться. К картам со временем добавился еще кое-какой бизнес, но Тара особо не вмешивался в эту фраерскую коммерцию, перепоручив дела своему шурину. Шурин не знал тюрьмы и к тому же имел юридическое образование. Дела шли превосходно и без карт, но что без них делать прирождённому катале?
И он играл, играл по крупной с бизнесменами всех мастей и расцветок, наживая себе тем самым лютых врагов. Тара ходил под пулей и знал это. Такая публика не любила платить по счетам не только государству, она любила хитрить. Поэтому Тара «кормил» бригаду «солдат», готовых растерзать любого,
Я уже привык к вольной жизни и ничему не удивлялся. Не зона, здесь иные правила и мерки, здесь даже дохлая кобыла может принести доход, если подкрутить ей хвост и слегка напудрить морду. На то и реклама.
Мы сидели за столом и вспоминали прошлое.
— Я пробуду здесь неделю или две, — сказал я ему. — За это время даже мышам не позволено знать, кто я и что я. Ты понял?..
Он только молча кивнул в ответ и во второй раз поинтересовался, зачем я приехал. Конечно, моя болтовня о какой-то там ностальгии была ему до лампочки, на его месте я думал бы точно так же. Но я был на своем.
Когда я заикнулся ему о судье, Вася поперхнулся. Мне показалось, он уже представил себе возможные последствия, касающиеся его лично.
— Отдача или ты уже не тот? — спросил я в лоб, желая видеть его реакцию. Да, он боялся риска и по-своему был прав. Ему уже было что терять, было. На одной стороне весов находился его друг и идейный соратник, на другой — комфорт и всё прочее. В своей жизни я повидал много сломавшихся и зажиревших типов, «прошляков», и потому тем дороже был для меня каждый, кто до конца остался самим собой.
Вася молчал всего несколько секунд, но уже это было нехорошим признаком.
— Прости! — Я собрался было встать, но он придержал меня за руку.
— Я не сказал «нет», Кот. К чему эти принципы?
Вася был довольно честолюбив, он только что получил угол, и, конечно же, ему было неприятно.
И тем не менее он ещё раздумывал, ещё взвешивал моё предложение, незаметно оттягивая время.
— Ты не сказал «да», брат… Бесноватый фюрер казнил своих генералов только за одно молчание, за нейтральную позицию во время заговора. Мы не фашисты, но кое-что смыслим…
Всё это я произнес совершенно спокойным тоном, зная, что и так достану его до дна.
— Ты говоришь мне то, что когда-то говорил тебе я, — фыркнул он и прикусил губу. — Я тот, но я человек. Можно подумать, ты сам не дорожишь нажитым. Зачем тогда жить, зачем?! — Он чуть ли не кричал.
Мне стало немного неловко. Я ворвался в его жизнь как вихрь и ещё претендовал на некое понимание и участие. В конце концов, моя затея не так уж безупречна с точки зрения здравого смысла. А если честно, она просто безумна. Штемпяра судья не живет по справедливости, и ему нет разницы, кого судить. Был бы закон. При чем здесь Тара? Всех не перебьешь и не запугаешь. А возмездие?.. Смотря как смотреть.
«Да, пожалуй, мне надо действовать самому, — подумал я. — Тащу человека на верный срок, нехорошо. Но один я не справлюсь, так и так мне будут нужны помощники».
Я не собирался отказываться от задуманного, однако запалу во мне малость поубавилось. Впрочем, я не подал виду и по-прежнему держал фасон.
— Будет что вспомнить, не дрейфь, — сказал я Васе. — Я не собираюсь его казнить. Два месяца в подвале, и адью! Что ж это за судья, который не посидел на «киче»? Для твердости руки.
Моя шутка пришлась ему по душе.