Длинный путь
Шрифт:
– Я говорю себе, - сказал Абрахам, - что нужно ни о чем не думать, только подымать и опускать ноги.
– Правильно.
– Но тут такое дело... Даже не знаю, как тебе сказать.
Гэррети пожал плечами:
– Просто скажи.
– Ладно. Мы должны пообещать друг другу.
– Что?
– Не помогать никому. Просто идти и все.
Гэррети смотрел на свои ноги, босые и грязные, с сильно вздувшимися венами. Он не мог вспомнить, когда ел в последний раз, и боялся упасть в
– Это звучит безжалостно, - заметил Гэррети.
– Что делать.
– А с остальными ты говорил?
– Нет еще. Только с тобой.
– Да, тебе, должно быть, это нелегко.
– Ничего легкого уже не будет.
Гэррети открыл было рот, потом закрыл. Он посмотрел вперед, на Бейкера, идущего с трудом, приволакивая левую ногу.
– Зачем ты снял рубашку?
– спросил он Абрахама.
– Она колется. Должно быть синтетика. У меня аллергия на синтетику.
Так что ты скажешь?
– Ты похож на религиозного фанатика.
– Да или нет?
– Ладно. Я согласен.
"Теперь ты животное, Гэррети. Грязное, измученное животное. Ты продал их".
– Если ты попытаешься помочь кому-нибудь, мы не будем тебя удерживать.
Это против правил. Но после этого никто не будет с тобой говорить.
– Ладно.
– Пойми, Рэй. Никто ничего не имеет против тебя, но так нужно.
Закон джунглей.
– Ладно. Мне это не по вкусу, скажу честно, но я согласен. И говорю: я хочу увидеть, как тебе выпишут пропуск, Абрахам. Очень хочу.
Абрахам облизал губы.
– Да.
– У тебя хорошие туфли.
– Только ужасно тяжелые.
– Ну, тебе же не блюз в них танцевать.
Абрахам хрипло засмеялся. Гэррети посмотрел на Макфриса.
Невозможно было понять, о чем он думает и думает ли вообще. Дождь пошел сильнее, холоднее. Кожа у Абрахама приобрела оттенок рыбьего брюха. Гэррети подумал, что теперь никто не скажет Абрахаму, что без рубашки он не доживет до утра.
"Макфрис, где ты? Ты слышишь нас? Я продал тебя, Макфрис, мушкетеров больше нет".
– Ох, как не хочется так вот умирать, - Абрахам плакал.
– На глазах у всех этих болванов. Это так глупо. Так глупо.
Гэррети дал обещание в 15.15. Но к шести часам пропуск выписали лишь одному. Все шли молча. Группы полностью распались. Все они согласились с предложением Абрахама. Стеббинс рассмеялся и предложил скрепить клятву кровью.
Становилось очень холодно. Гэррети начал думать, что солнце - это сон.
Даже Джен теперь казалась ему сном - сном в никогда не бывшую летнюю ночь. Он вспомнил отца с его широкими плечами грузчика, с копной волос.
Вспомнил, как отец таскал
Он с досадой подумал, что во Фрипорте почти не смотрел на мать, но она была там - в своем старом черном пальто, с исхудавшим, измученным лицом.
Он, должно быть, обидел ее своим невниманием. Но теперь это было неважно. "Погружаюсь глубже", - подумал он. На этой глубине все казалось проще.
Он поговорил с Макфрисом, и тот впервые признался, что спасал его чисто инстинктивно. Во Фрипорте он увидел молодую беременную женщину и вспомнил о жене Скрамма. Он совсем о ней забыл.
Длинный путь продолжался. Города проходили мимо них. Он впал в забытье, из которого его вывели выстрелы и вопли толпы. Вскинув голову, он увидел Колли Паркера, стоящего на броне вездехода с карабином в руках. Один из солдат упал и лежал теперь на земле с пустыми, бессмысленными глазами, уставленными в небо. Во лбу у него чернела аккуратная дырочка.
– Ублюдки!
– закричал Паркер. Другие солдаты отпрыгнули от вездехода.
– Парни, бегите! Бегите! Вы... Участники глядели на Паркера, не понимая, в то время как один из солдат высунулся из-за вездехода и всадил ему пулю в спину.
– Паркер!
– крикнул Макфрис, будто он единственный осознал, что произошло.
– Нет! Паркер!
Паркер застонал. Пуля была разрывной, и на его защитного цвета рубашке расплылось красное пятно.
– Черт, - изумленно сказал он.
Он еще дважды нажал на курок карабина. Кто-то в толпе вскрикнул от боли. Потом ружье выпало у него из рук, и он рухнул вниз и лежал там, тяжело дыша, как собака, сбитая автомобилем. Изо рта у него хлынула кровь..
– Вы. У... Блю... Ублю...
– - и он умер.
– Что с ним?
– спросил Гэррети.
– Что с ним случилось?
– Он напал на них, - ответил Макфрис.
– Должно быть, понял, что он на пределе, и решил умереть так. Он ведь думал, что мы все... И знаешь, Гэррети мы бы могли.
– О чем ты?
– Гэррети вдруг охватил страх.
– А ты не знаешь?
– Могли... С ним...
– Ладно. Забудь. Макфрис отошел. Гэррети била дрожь. Он не хотел знать, о чем говорил Макфрис. Не хотел об этом даже думать.
ДЛИННЫЙ ПУТЬ - продолжался.
К девяти часам еще никто не выбыл, только Абрахам начал стонать.
Было очень холодно, но никто не предложил ему никакой одежды. Гэррети опять подумал о первобытной справедливости, но это лишь вызвало у него тошноту.
Есть совершенно не хотелось, и его пояс с едой был еще почти полон. Бейкер, Абрахам и Макфрис - вот и все друзья, которые остались.
И Стеббинс, если его можно считать чьим-то другом.
В темноте он едва не налетел на Бейкера. В руках у того что-то звякало.