Диверсанты
Шрифт:
– Оба уже мертвы. Я была единственным ребенком, и мной ужасно гордились. Университетские отличия, прекрасная служба, удачный брак... И вдруг - катастрофа. Это их прикончило.
– Вам есть куда возвратиться?
– Папин адвокат, старый мистер Бирнбаум - я звала его просто дядюшкой Джо, - прислал письмо и попросил о встрече сразу после того, как... отбуду срок заключения. Кажется, речь идет о наследстве и родительском доме. Несколько тысяч мне оставили, десять или пятнадцать, но при эдакой инфляции надолго не хватит... Я знаю об инфляции, смотрела у
– Вас часто навещали?
– Поначалу - да. И снабжали всем, чем только могли. А вот когда здоровье сдало... Но пятнадцать тысяч лучше, нежели ничего. На время хватит. А после... Подыщу работу. В качестве освобожденной преступницы.
– По отзывам судя, - вставил я, - ваш м-м-м... послужной список почти безупречен. Однако ни малейшего любопытства к профессиональному обучению и образовательным курсам не обнаружено.
– Образовательным?! В голосе Мадлен зазвучало неподдельное бешенство.
– После всевозможных академических отличий, полученных в университете, настоящих отличий? После настоящего диплома? Настоящих познаний, приобретенных на родительские деньги? Дозволить полуграмотному, безмозглому, косноязычному сброду, бездарной банде тамошних преподавателей учить меня? Чему?! А касаемо профессиональной подготовки... Блестящий - простите за похвальбу!
– адвокат, знаток своего дела будет учиться делать клиенткам шестимесячную завивку? Или на машинке пишущей десятью пальцами выстукивать, как примерная маленькая секретарша? Нет уж, простите! Это значило бы согласиться: будущее закрыто, осталось рассчитывать лишь на жалкое, смиренное существование в маленькой серой должностишке: что заработал, то и съел... Увольте. Впрочем, разве не так? Разве остался выбор?
Мадлен являла собою странную смесь аристократической надменности и чисто плебейского, причитающего отчаяния. И все же надменность наличествовала, и я с облегчением убедился в ее наличии. Боялся, что всю гордость и заносчивость выдавили по капле. Не то вышибли...
– У вашего мужа, - полюбопытствовал я, поспешно меняя течение беседы, - имелись несомненные приметы? Родимые пятна, шрамы? Странные привычки?
– - То есть?
– Рой Эллершоу пропал без вести. Не исключаю, что может быть поныне жив. Если обнаружить его...
– Не надейтесь. Рой погиб.
Минуты две или три я вел машину по залитому солнцем, предвесеннему краю, не говоря ни слова. Потом скосил глаза:
– Вы утверждали это еще на суде. Но доказательства не представили. Вообще никакого.
Коротко и сухо засмеявшись, Мадлен ответила:
– И правильно сделала. Иначе меня, чего доброго, провозгласили бы убийцей Роя. Видели бы вы свору обвинителей! Точно помешались от ярости и желания упечь... Требовали, вымогали: признавайся, признавайся, признавайся! В чем? Думается, тело Роя и не искали. Вместо этого разнюхивали, где скрывается мнимо уцелевший преступник, чьей соучастницей была подсудимая Эллершоу.
– Вы сказали "погиб". Рой, по-вашему, принял насильственную смерть?
–
– Поясните.
– Рой не вернулся, правильно? А Рой вовеки не бросил бы меня "расхлебывать кашу", как выражаются ваши коллеги... Для Роя подобное было бы немыслимо... Все равно, что нанять и подослать ко мне убийцу. Ведь вы подозреваете его?
На мгновение оторвавшись от дороги, я метнул в сторону Мадлен изучающий взгляд.
– Получается, Рой любил вас и оттого не сделал бы ничего подлого?
– Да, мистер Хелм. В точности так. И не ухмыляйтесь, пожалуйста!
– Не собираюсь ухмыляться, только, простите великодушно, утверждение сие свидетельством считаться не может.
– Может, - уверенно возразила Мадлен.
– Я убеждена в своей правоте, и неопровержимо убеждена. Рой погиб около двух часов пополуночи. Точнее сказать не могу: тюремщики отобрали все лишние вещи, включая часы. Но когда меня забрали из дому и определили в грязную каталажку, я, невзирая на потрясение, злость и ужас, умудрилась уснуть. И в два часа буквально подскочила, услыхав протяжный крик мужа. И поняла: Роя нет.
Покосившись на меня с нескрываемым презрением, женщина осведомилась:
– Не верите? Мысленно хохочете? Ну и леший с вами! Никто не верит.
Невозмутимо, с немалой расстановкой я отозвался:
– Не пытайтесь гадать, миссис Эллершоу, во что я верю, а во что нет.
Мадлен облизнула губы.
– Хорошо. Простите... Вы первый, кто не расхохотался в ответ!
– Выходит, послышался крик, вас подбросило на койке, вы поняли: муж убит? Продолжайте. Женщина сглотнула.
– Я решила бы, что крик приснился... Впоследствии, познакомившись с тюрьмой поближе... изнутри... не в качестве адвоката, являющегося на свидание к подзащитному... сочла бы, что кому-то достается на орехи. Но одновременно с криком случилось еще кое-что...
– Продолжайте.
– Свет потух.
– Я нахмурился:
– В камере?
Раздраженная моей тупостью, Мадлен скривилась, Помотала головой.
– Думала, поймете... Если... если человека любишь, а человек любит тебя, окружающий мир сияет теплым светом. Хотите казаться сентиментальным, зовите это "сиянием любви". Даже когда человек... вдалеке, свет не угасает в твоей душе, ибо знаешь: он вернется, мы свидимся, и все будет изумительно. В ту ночь сияние внезапно погасло. И я поняла: действительно раздался далекий, слышный не уху, но чувству крик моего мужа, и Рой уже не вернется.
Мадлен оскалилась:
– Что, галиматью мистическую несу? Так забудьте начисто! Ишь, языком чесать заставил! Сыщик-допросчик...
Недвижно застыв, женщина устремила взгляд сквозь ветровое стекло и больше не поворачивалась ко мне. Вопреки одутловатости черт и нездоровому цвету кожи я видел, скашивая глаза, профиль прежней госпожи Эллершоу, девушки, встреченной двенадцать лет назад: умной, тонкой, подававшей огромные надежды. За двенадцать лет надежды эти оправдались бы с избытком и Мадлен жила бы уверенно, безмятежно, в достатке и счастье.