Дитя волн - притчи
Шрифт:
Однажды наступил черед созвездия Тельца дежурить на темном полотнище ночного неба над яслями. Огненно-красный глаз Альдебарана величественно сиял совсем близко. Казалось, воловьи рога и бока украшены огромными драгоценными камнями. Вол гордился тем, как хорошо охраняют ребенка. Все мирно спали. Уши осла доверчиво поникли. Но вол, хотя его и подбадривало сверхъестественное присутствие родственного и дружественного созвездия, чувствовал необыкновенную слабость. Он размышлял о жертвах, которые принес ради младенца, о бесполезных бдениях возле ясель, о своих слабых
"Видит ли меня созвездие Тельца, - думал он.
– Знает ли этот огромный красный глаз, что так грозно сверкает, о моем существовании? Ведь эти звезды сияют так высоко, они так далеки, что непонятно даже, каким боком они смотрят".
Внезапно Иосиф, который уже несколько минут ворочался на своем ложе, встал и воздел руки к небу. Всегда такой сдержанный в жестах и словах, он разбудил всех, даже младенца.
– Я видел во сне Господа. Нам нужно немедленно уходить. Это все Ирод. Он озлился на Иисуса.
Дева схватила сына и прижала к себе, будто царь иудеев уже стоял на пороге с большим мясницким ножом в руке.
Осел поднялся на ноги.
– А этот?
– спросил Иосиф Деву, показывая на вола.
– Мне кажется, он слишком слаб, чтобы отправиться в путь вместе с нами.
Вол хотел показать, что с ним все в порядке. Он сделал невероятное усилие, чтобы подняться, но никогда еще не чувствовал себя так крепко прикованным к земле. Тогда, моля о помощи, он устремил свой взгляд на созвездие Тельца. Только на него он и мог сейчас уповать, стремясь отправиться в путь. Небесный бык не шелохнулся, вол всегда мог видеть только его профиль, а глаз всегда был огненно-красным.
– Уже много дней он ничего не ел, - сказала Дева Иосифу.
"О-о! Я понимаю, они хотят оставить меня здесь, - подумал вол.
– Все было слишком прекрасно, чтобы длиться еще и еще. Впрочем, в пути я выглядел бы костлявым, все время отстающим призраком. Мои ребра уже устали от шкуры, мне ничего не хочется, пора собираться на небесные пастбища".
Осел подошел и потерся своей мордой о морду друга, давая ему знать, что Дева уже вверила вола заботам соседки и попросила добрую женщину ни в чем ему не отказывать после того, как семейство отправится в путь.
Но вол лежал, смежив веки, полностью раздавленный происходящим. Дева приласкала его.
– Конечно же, мы никуда не уходим!
– воскликнула она.
– Это все только затем, чтобы попугать тебя.
– Разумеется, - подхватил Иосиф.
– Мы тотчас же вернемся. Кто отправляется в дальний путь посреди ночи?!
– Ночь прекрасна!
– продолжала Дева.
– Мы хотим, чтобы младенец подышал свежим ночным воздухом, последние дни он что-то побледнел.
– Святая правда!
– подтвердил Иосиф.
Но то была святая ложь. Вол все понимал и не хотел мешать сборам, поэтому сделал вид, что впал в глубокий сон. И это была святая ложь с его стороны.
– Он заснул, - прошептала Дева.
– Давайте положим рядом с ним солому из ясель, чтобы он ни в чем не нуждался, когда проснется. Оставим рядом флейту,
Они собираются выходить. Скрипит дверь хлева.
"Давно надо было ее смазать", - думает Иосиф, боясь разбудить вола, но тот по-прежнему притворяется спящим.
Дверь осторожно закрывается.
И в то время, когда осел, друг по хлеву, шаг за шагом начинает приближаться к спасительному Египту, глаза вола неотрывно прикованы к соломе, на которой только что лежал младенец Иисус.
Вол прекрасно знает, что никогда не прикоснется ни к этой соломе, ни к флейте.
Созвездие Тельца стремительно возвращается в зенит и одним ударом рога пригвождает себя к небу в том самом месте, которое оно больше никогда не покинет.
Когда на заре соседка вошла в хлев, челюсти вола уже перестали жевать бесконечную жвачку.
НЕЗНАКОМКА ИЗ СЕНЫ
L'inconnue de la Seine
"Я думала, что останусь на дне реки, но вот - поднимаюсь к поверхности", - путаясь в мыслях, думала девятнадцатилетняя утопленница, влекомая подводным течением.
Как только она миновала мост Александра, ее охватил жуткий страх - эти безжалостные люди из речной полиции били ее по плечу баграми, безуспешно пытаясь зацепить за платье.
К счастью, надвигалась ночь, и они оставили свои попытки.
"Ну, выловят меня, - размышляла она, - придется лежать перед этими людьми на столе какого-нибудь морга. И не сделаешь ни малейшего движения, чтобы защитить себя или отскочить в сторону, там ведь даже и мизинцем не шевельнешь. Чувствовать себя мертвой, когда гладят твою ногу. И ни одной женщины, ни одной женщины вокруг, которая обсушила бы твое тело и приготовила его в последний путь".
Наконец она покинула пределы Парижа и плыла теперь меж берегов, поросших деревьями и луговыми травами. Днем она старалась пристать к какой-нибудь заводи, чтобы путешествовать только по ночам, когда лишь звезды и луна скользят по рыбьей чешуе.
"Только бы добраться до моря, ведь я не боюсь теперь самых высоких волн".
Она все плыла, не ведая, что на ее лице сияет трепетная, но все же неугасимая улыбка, конечно, более неугасимая, чем на лице живого человека, с которым каждую минуту может случиться все, что угодно.
"Добраться до моря", - эти три слова сопутствовали теперь ей в путешествии по реке.
Глаза закрыты, ноги согнуты, руки раскинуты по воле волн, горло, уже за границей жизни, все еще искало силы для вдоха... Утопленницу раздражало, что один чулок спустился и ниже колена образовалась складка. Она смиренно плыла и плыла, кружась в потоке, не ведая иной дороги, кроме этой старой французской реки, которая, повторяя из века в век одни и те же извивы, слепо струилась к морю.
Проплывая через один город ("Где я - в Манте, в Руане?"), утопленница ненадолго застряла в омуте неподалеку от пролета какого-то моста, и только волна от проходившего мимо буксира освободила ее и позволила отправиться дальше.