Дитя каприза

Таннер Дженет

– От Грега Мартина?

– Не думаю. Ребенок родился почти точно через девять месяцев после взрыва. Из того, что мне рассказала Салли, можно сделать вывод, что до их отъезда в Италию Пола довольно долгое время не виделась с Грегом. Его не было в Нью-Йорке. Но есть все основания считать, что это ребенок папы. Не знаю, как объяснить тебе это, Марк, но между ней и папой кое-что произошло в ночь накануне ее отъезда. Он ее изнасиловал, и я своими глазами видела это. Я видела все!

Она замолчала. Ее снова охватила дрожь при воспоминании о той ночи, когда она стояла, дрожа от страха, и наблюдала за родителями через приоткрытую дверь спальни. Услышав громкие голоса, она

тогда подумала, что папа бьет маму, и, конечно, в каком-то смысле так оно и было. Уже повзрослев, она переосмыслила все увиденное. Но ей никогда не приходило в голову, что она, возможно, была свидетельницей зачатия своей сестры.

– О Мошка, ради Бога… – Марк был в полном замешательстве. Он утратил дар речи и растерялся так, словно это он сам, а не она ребенком наблюдала запретное.

У Гарриет снова потекло из носа, хотя она перестала плакать. Было похоже, что слезы просто сбились с пути.

– Я понимаю. Это ужасно, правда? Я хранила эту сцену в памяти всю свою жизнь, как кошмар, от которого никак невозможно отделаться.

Какое-то время они молчали, но молчание было напряженным, не располагающим к общению. Потом он вдруг спросил:

– А что случилось с дочкой Полы?

– Ее удочерили… в Англии, так сказала сестра Мария-Тереза. Салли увезла ее и отдала в какую-то семью, Я не знаю, что с ней сталось, но сейчас ей, должно быть года двадцать три.

Она взглянула на Марка. Он сидел, не двигаясь, остолбенев от потрясения.

– Марк! – окликнула его она.

На его лице отразилась целая гамма чувств. Каждую самую мимолетную мысль Марка можно было там прочитать, но Гарриет не могла их разгадать.

– Марк, что происходит? – закричала она в испуге – Что я такого сказала?

Он посмотрел на нее отсутствующим взглядом и снова отвел глаза. Потом, обхватив голову руками, выдохнул, словно рыдание.

– Тереза.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

Прошлое

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Как только Тереза достаточно подросла, чтобы понимать его, родители сказали ей, что она их приемная дочь. Возможно, они говорили об этом и раньше, потому что сказанное не было для нее потрясением.

– Ты особый ребенок, Тереза, – говорила ей мать, крепко прижимая ее к себе вместе с огромным лохматым мишкой. – Большинству мам и пап приходится соглашаться на тех детей, которые у них появляются. У нас же все было по-другому. Мы тебя сами выбрали. Вот почему ты особый ребенок.

Тереза улыбалась, засунув в рот большой палец. Выбранная, особая – да, она чувствовала себя особой. Особой для папы, который называл ее «крошкой» и каждый вечер перед сном играл с ней. Она была особой для мамы, которая часто целовала и обнимала ее, позволяла ложкой подчищать остатки крема из мисочки, когда готовила торт, и не сердилась, если она пряталась в корзине с бельем, приготовленным для стирки. Особой была и ее комната, на потолке которой были звезды, начинавшие мерцать, как только задергивали шторы и светился только маленький розовый ночник, потому что она немного боялась темноты. Оба много читали ей, и было нечто особое в том, как она сидела, уютно пристроившись на коленях одного из родителей, рассматривала яркие картинки и прислушивалась к знакомому и любимому голосу. У нее не было ни братьев, ни сестер, но она не горевала об этом. Это позволяло ей чувствовать себя и вправду исключительной.

Взрослея, Тереза иногда задумывалась над тем, кто она такая на самом деле. Может быть, ее настоящая мама была принцессой или какой-нибудь поп-звездой… Или,

может быть, она вообще была не обыкновенным человеком, а инопланетянкой. Эта мысль будоражила воображение, и было приятно помечтать. Но никогда, даже на мгновение, Терезе не приходило в голову променять на кого-нибудь свою мамочку, которая всегда была рядом: помогала ей подняться и утирала слезы, когда ей случалось упасть; сидя у ее постели кормила, с ложечки мороженым, когда она поправлялась после удаления гланд. Эта мамочка была настоящей. А другая… она была всего лишь каким-то персонажем из волшебной сказки.

Когда Терезе исполнилось четырнадцать, она задала родителям несколько вопросов, и они рассказали ей все, что знали, – а знали они не так уж много. В восемнадцать лет она обратилась в Сомерсет-Хаус, чтобы получить полное свидетельство о рождении. Она сделала это отчасти из любопытства, но скорее потому, что ей казалось правильным получить настоящий документ, а не его укороченную форму, где ее биография начиналась с даты удочерения. Но она не думала как-то воспользоваться содержащейся там информацией. Ее отношение к этому вопросу не изменилось с детских лет: Лес и Дорин Арнолд были реальностью, а женщина, имя которой указано в свидетельстве, всего лишь тенью. У Терезы не возникало желания увидеть ее. Она была уверена, что ее ждало бы разочарование. К тому же это могло бы обидеть Леса и Дорин. Тереза очень любила их и боялась причинить им боль.

Она прочла сведения, записанные в свидетельстве о рождении, поразмышляла немного над ними и над прочерком в одной графе – и положила его в ящик комода вместе со страховым полисом, облигациями выигрышного займа и фотографией Сэди, ее любимого терьера. Прошло очень много времени, прежде чем она снова взглянула на свидетельство о своем рождении.

* * *

С раннего детства Тереза интересовалась модой. Она любила наряжаться, разгуливала по дому в маминых туфлях и старых платьях, которые Дорин специально откладывала для ее игр, ее любимой куклой была Синди, обладательница очень богатого гардероба. Тереза никогда не любила играть в дочки-матери со своими куклами, и они валялись, преданные забвению, но обожала одевать и раздевать Синди, экономила свои карманные деньги на покупку новых нарядов для куклы в местном магазине игрушек.

Помимо интереса к одежде, у Терезы были способности к рисованию, да и шить она научилась без особых усилий. К 12 годам она управлялась с маминой швейной машинкой лучше самой Дорин, у которой обычно то шпулька застревала, то иголка рвала нить.

– Дай, я сделаю, мама, – говорила Тереза, видя, как мать с грехом пополам пришивает пуговицу или подшивает подол. – Боже мой… делай вот так… смотри, как это просто!

– Тебе, может быть, и просто, – отвечала Дорин, с благодарностью следуя указаниям дочери и размышляя о том, что у приемного ребенка есть свои преимущества – нельзя заранее знать, в чем проявятся его таланты, – ведь ты и понятия не имеешь, на кого он будет похож.

Однако несмотря на явные способности Терезы, ее намерение стать модельером было воспринято как нелепая причуда. В местном понимании такому занятию, как правило, не посвящали себя обыкновенные девочки из обычных семей.

– Почему бы тебе не подумать о том, чтобы приобрести настоящую профессию? – уговаривала ее Дорин. – Ты всегда сможешь заниматься шитьем ради собственного удовольствия, но деньги этим занятием не заработаешь. Времени на это уходит много, а платят мало.

– Я не собираюсь шить сама, – терпеливо объясняла Тереза. – Это будут делать другие, а я хочу создавать модели одежды.