Дитя эпохи
Шрифт:
– Ваша профессия? – спросила она, когда я изложил суть.
– Физик, – сказал я.
– Очень приятно. Значит, вы способны в какой-то степени вникнуть. У меня только просьба. Не беспокойте меня по пустякам. Мы готовим ответственный опыт.
В это время дверь особо опасных инфекций отворилась, и оттуда высунулась симпатичная головка лаборантки.
– Антонина Васильевна, они опять расползаются! – плачущим голосом сказала она.
– А вы им не давайте, – сказала Рязанцева.
– Да как же? Они прямо как бешеные!
– Извините, –
Он мне многое рассказал про Рязанцеву. Упоминая ее имя, Павел Ильич делал уважительную мину. Он сказал, что Рязанцева принадлежит к старой школе микробиологов. Во главу угла она ставит эксперимент. И главное, старается, чтобы ее работы использовались на практике. То есть в лечебной деятельности. Это мне показалось разумным.
Рязанцева два года провела в Африке, где много особо опасных инфекций. Павел Ильич сказал с теплой улыбкой, что у нее такая страсть – лезть со своими вакцинами в лапы чумы или оспы. Сам Прямых был теоретиком. Он изобретал способы борьбы с микробами на бумаге. При этом пользовался математикой. Вообще, он был передовым ученым. С едва уловимым оттенком горечи Павел Ильич сообщил, что Рязанцева не верит в математику. Она предпочитает опыты, опыты и опыты.
Тут из лаборатории снова вышла Антонина Васильевна.
– Ах, вы еще здесь? – сказала она.
Прямых едва заметно изогнулся в пояснице и устремил взгляд на Рязанцеву. Та поморщилась. Прямых доложил о нашей беседе и замолчал, ожидая дальнейших указаний.
– А что мы будем показывать на экране? – спросил я.
– И в самом деле? – сказала Антонина Васильевна.
– Культуры, – предложил Прямых.
– А кстати, что показали ваши расчеты по культуре семнадцать-ка-эс? – спросила Рязанцева, хитро улыбаясь.
Даже я заметил какой-то подвох в ее вопросе. А Прямых не заметил и беспечно начал:
– Иммунологическая активность некоторых штаммов…
Рязанцева улыбнулась еще хитрее, бросив заговорщицкий взгляд на меня. «Не такой уж она синий чулок», – подумал я. А Антонина Васильевна сделала рукой какой-то нетерпеливый итальянский жест и перебила своего заместителя:
– Вы нам скажите, чтобы мы с молодым человеком поняли. Свинки должны дохнуть или нет?
– Вероятность летального исхода ничтожна, – сказал Прямых. – Машина дала две десятых процента.
– А вот они дохнут! – торжествующе сказала Рязанцева. – Дохнут и все тут! И наплевать им на вероятность.
– Не должны, – пожал плечами Прямых.
– Пойдите и объясните это свинкам. Покажите им ваши перфокарты, – иронически предложила Антонина Васильевна.
Прямых опустил глаза, бормоча что-то по-латыни.
– Впрочем, мы отвлеклись, – сказала Рязанцева. – Так что же мы можем вам показать?
– Не
– Вы думаете, что кто-нибудь будет это смотреть? – сказала Антонина Васильевна. – Вы идеалист, молодой человек. По телевизору смотрят хоккей, кино и молодых людей на мотоциклах, которые стреляют по детским шарикам. Как это называется?
– «А ну-ка, парни», – сказал я.
– Вот именно… А ну-ка, физики! А ну-ка, микробиологи! – рассмеялась Рязанцева.
Антонина Васильевна, несомненно, обладала чувством юмора. От ее юмора мне стало не по себе. Захотелось уйти далеко и надолго. Неприятно почему-то было выглядеть в глазах Рязанцевой спекулянтом. А Павел Ильич сдвинул брови, размышляя, и предложил показать африканские кадры. Как выяснилось, Рязанцева сняла в Африке любительский учебный фильм. Там показывалась массовая вакцинация.
– Так это же здорово! – обрадовался я.
– Вы думаете? – холодно сказала Рязанцева. – Ничего особенного. Оспа, холера, легочная чума…
Ушел я от Рязанцевой страшно недовольный собой. В самом деле, какие-то славные люди честно делают свое дело, а потом прихожу я и начинаю бить в барабан. Они вдруг оказываются Прометеями, а я их певцом. Кому это нужно?
Я позвонил Морошкиной и сказал, что не буду делать эту передачу. И вообще, не буду больше писать о Прометеях. Не могу и не хочу. Людмила Сергеевна, как всегда, перепугалась, еще не поняв толком моих доводов. На следующий день было назначено совещание у главного. Нужно было спасать Прометеев. Ночь я провел очень плохо. Перед глазами маячили волосатые микробы величиной с собаку. Попутно не давали покоя мысли о полной бессмысленности моей деятельности для человечества. Я вдруг полюбил человечество и чувствовал себя обязанным сделать для него что-нибудь доброе.
Самым добрым было отказаться от профанации науки.
С такой мыслью я и отправился в студию. В кабинете главного меня ждали. Севро, Морошкина и Тиша встретили меня согласованным ледяным молчанием. Чувствовалось явное презрение к дезертиру от журналистики.
– Петр Николаевич, я надеюсь, вы пошутили? – спросил Севро.
– Нет, – сказал я тихо, но твердо.
– У нас с вами подписанный договор. Это официальный документ, – продолжал пугать меня Севро.
– Я заплачу неустойку, – сказал я.
– Вы сделаете сценарий, – гипнотически проговорил главный.
– Петр Николаевич переутомился, – нежно сказала Морошкина.
Тиша открыл глаза и сказал, что он тоже переутомился с этими Прометеями.
– Отпустите меня, – попросил я жалобно. – Когда я мог, я делал. А теперь не могу. Морально и физически.
Внезапно на столе главного зазвонил телефон, Севро поднял трубку и слушал десять секунд. Выражение его лица при этом менялось с безразличного на гневное.
– Прямых – это кто? – спросил он, зажав мембрану ладонью.