Дитя человеческое

Джеймс Филлис Дороти

Тео вяло произнес:

— Меня это не утешит. Я убил ее.

Голос Мириам зазвучал твердо, неестественно громко, она почти кричала ему на ухо:

— Ты не убивал ее! Если ей суждено было умереть от потрясения, это случилось бы, в тот момент когда ты вошел с пистолетом. Ты не знаешь, почему она умерла. Наверняка это произошло по естественным причинам. Это могло произойти и без тебя. Она была старая, со слабым сердцем. Ты же говорил нам. Ты не виноват, Тео, ты этого не хотел.

«Нет, — чуть не застонал он, — нет, я этого не хотел. Я не хотел быть эгоистичным сыном, равнодушным отцом, плохим мужем. Когда же я хоть чего-нибудь хотел? Боже,

скольких бед можно было бы избежать, не будь я таким эгоистом!»

Вслух он сказал:

— Самое ужасное — то, что я получал от этого удовольствие. Я на самом деле получал от этого удовольствие!

Мириам разгружала машину, взваливая на плечи одеяла.

— От того, что связал старика и его жену? Ты не мог этим наслаждаться. Ты сделал лишь то, что должен был сделать.

— Я не то хотел сказать. Я не испытывал радости от того, что связал их. Но я наслаждался собственной силой, сознанием того, что могу сделать это. И то, что им было страшно, меня не волновало.

Джулиан не произнесла ни слова. Она подошла и взяла его за руку. Не приняв ее сочувствия, он раздраженно обернулся к ней:

— Скольких еще жизней будет стоить твой ребенок, пока он увидит свет? И для чего все это? Ты такая спокойная, такая храбрая, такая уверенная в себе. Ты говоришь о дочери. Какая жизнь ждет этого ребенка? Ты действительно веришь в то, что за ее рождением последуют рождения других младенцев, что даже сейчас есть беременные женщины, еще не знающие, что носят в себе новую жизнь? А если ты ошибаешься? Если это дитя — единственное? К какому же аду ты его приговариваешь! Можешь ли ты вообразить себе одиночество ее последних лет — ужасающие бесконечные годы без всякой надежды когда-нибудь услышать другой человеческий голос? Никогда, никогда, никогда! Мой Бог, разве у вас нет воображения, ни у одной из вас?

Джулиан тихо сказала:

— Ты думаешь, я никогда не размышляла об этом и о многом другом? Тео, я не жалею о том, что этот ребенок был зачат. Мысли о нем доставляют мне только радость.

Мириам, не тратя времени, уже вытащила из багажника чемодан и плащи и поставила на землю чайник и кастрюлю с водой.

Она сказала скорее раздраженно, чем сердито:

— Ради Бога, Тео, возьми себя в руки. Нам была необходима машина, и ты раздобыл ее. Возможно, тебе удалось бы выбрать машину получше и меньшей ценой. Но что сделано, то сделано. Если ты желаешь упиться своим горем, это твое дело, но оставь это на потом. Да, она умерла, и ты чувствуешь себя виноватым, и это ужасно. Привыкни к этому. Почему, черт возьми, тебе не испытывать чувство вины? Такова жизнь. Или ты этого раньше не замечал?

Тео хотел сказать: «В последние сорок лет я много чего не замечал». Но слова эти с их потворством угрызениям совести показались ему неискренними и постыдными. Вместо этого он произнес:

— После того, что мы услышали по радио, нам лучше избавиться от машины, и побыстрее.

Он снял «ситизен» с тормоза и налег плечом на багажник, отыскивая ногой точку опоры в усыпанной камнями траве. Он благодарил судьбу, что земля сухая и идет слегка под уклон. Мириам встала справа, и вместе они попробовали толкнуть машину. В первые секунды их усилия ни к чему не привели, затем «ситизен» стал легонько двигаться вперед.

— Толкай ее изо всех сил, когда я скажу, — сказал Тео. — Мы же не хотим, чтобы она застряла носом в грязи.

Передние колеса были уже почти у воды, когда он крикнул: «Давай!» — и они оба что было сил толкнули машину. Она перелетела через край

озера и упала в воду с всплеском, который, похоже, разбудил всех птиц в лесу. Воздух наполнился их голосами и пронзительными криками, а тонкие ветви высоких деревьев задрожали. Водяная пыль вылетела вверх, забрызгав ему лицо. Слой плавающих листьев дрогнул и закачался. Тяжело дыша, они смотрели, как медленно, почти умиротворенно, машина выровнялась и начала погружаться, заполняясь водой через открытые окна. Прежде чем она совсем исчезла из вида, Тео, повинуясь какому-то импульсу, вынул из кармана дневник и швырнул его в озеро.

А потом его объял ужас. Ярко и правдоподобно, как в кошмарном сне, который не проходит после пробуждения, он представил, что все они оказались в тонущей машине: вода через окна потоком льется внутрь, он отчаянно ищет ручку двери, пытаясь удержать дыхание, он борется с болью в груди, хочет крикнуть что-то Джулиан, но знает, что рот открывать нельзя, иначе он забьется илом. Джулиан и Мириам сидят сзади, и он не в силах ничего сделать, чтобы им помочь.

Пот выступил у Тео на лбу, и, сжав мокрые ладони, он принудил себя отвести взгляд от этого жуткого озера и посмотрел вверх, на небо, пытаясь стряхнуть наваждение. Солнце, бледное и круглое, напоминало полную луну, ветви деревьев казались черными на фоне его слепящего блеска. Тео закрыл глаза и подождал. Наконец страх прошел, и он снова смог посмотреть вниз на гладь озера.

Он взглянул на Джулиан и Мириам, ожидая увидеть на их лицах панику, которую испытал сам. Но они смотрели на тонущую машину со спокойным, почти отрешенным интересом, наблюдая, как листья подпрыгивают и наползают друг на друга на расходящейся ряби, словно толкаясь в поисках свободного местечка. Его изумили спокойствие женщин, их способность отрешиться от всего второстепенного ради важности момента.

Тео заговорил, и голос его зазвучал резко:

— Льюк. Вы ни разу не заговорили о нем в машине. Ни одна из вас не упомянула его имени с тех пор, как мы похоронили его. Вы уже забыли о нем? — Вопрос прозвучал как обвинение.

Мириам отвела взгляд от озера и пристально посмотрела на него.

— Мы думаем о нем — столько, сколько можем. Сейчас же все наши помыслы направлены на то, чтобы благополучно родился его ребенок.

Джулиан подошла к Тео и снова дотронулась до его руки.

— Еще придет время оплакать Льюка и Гаскойна, Тео. — Она сказала это так, словно он больше всех нуждался в утешении.

Машины уже не было видно. Тео опасался, что озеро с этого края слишком мелкое и крыша будет видна даже из-под тростника, но, вглядываясь вниз, в мрачную темноту, не видел ничего, кроме дрожащего в воде ила.

— Ты взял столовые приборы? — спросила Мириам.

— Нет. А ты?

— Черт, они же лежат в машине под передним сиденьем. Впрочем, теперь это едва ли имеет значение. У нас все равно не осталось еды.

— Лучше перенести все, что у нас есть, в дровяной сарай. Он метрах в ста вверх по тропинке, — сказал Тео.

Боже, молил он, пожалуйста, сделай так, чтобы сарай стоял на месте, пусть он будет на месте. Он молился впервые за сорок лет, но в его словах была не столько просьба, сколько суеверная надежда, что каким-то образом, силой своей воли он может заставить сарай появиться на свет божий. Тео взвалил на плечо подушку и плащи, взял в одну руку чайник с водой, в другую — чемодан. Джулиан накинула себе на плечи одеяло и нагнулась за кастрюлей с водой, но ее тут же остановила Мириам, которая произнесла: