Диско 2000
Шрифт:
Он садится на этот стул и пристегивается наручниками к металлическому ограждению. Не давая себе опомниться, он выбрасывает ключ подальше в кусты, туда, где с альпийским задором стремительно бежит местный ручеек.
И вот именно сейчас, когда шум ручья сливается с шумом дождя, в то же время наступает тишина. Полная тишина. Дождь стучит
Сначала это раздражает — резкий контраст между пробирающим холодом снаружи и приятным теплом, оставшимся в доме. Но потом глаза привыкают к влажной и густой темноте, кожа к промозглости, а уши к звучанию непогоды и окружающего пространства.
«Вот именно так я и хочу встретить Конец Двадцатого Века», — говорит про себя Вайет. — «В одиночестве… наедине с самим собой… со своими мыслями… в процессе очищения».
Он смотрит на часы. 10:45 — как пролетело время. Понимая, что все еще смотрит на часы, он снимает их и швыряет в ручей, вслед за ключом от наручников.
Его начинает бить дрожь. Пальцы рук одеревенели от холода. Температура тела стремительно падает. До него доносится шум машин, разъезжающих по предместью. Слышны какие-то хлопки — это у самых нетерпеливых вырвался преждевременный салют.
Очень скоро зубы Вайета начинают стучать, и он думает: уж не ошибка ли все это? Он приподнимается со стула и хочет потянуть за перекладину ограждения, но поскальзывается, и стул отскакивает в дальний конец балкона, попутно ударяя Вайета по колену, так что он оседает на мокрый деревянный настил. Именно в этот момент раздается телефонный звонок, и Вайет проклинает себя и весь мир. Телефон звонит десять раз и умолкает. А буквально через полминуты в городе поднимается оглушительная пальба, праздничные толпы начинают ходить ходуном, радуясь появлению на свет трех новеньких нулей.
Прощай, тысяча девятьсот девяносто девятый.
Еще через час свистопляска заканчивается. Мир не перевернулся. Здесь мало
Температура тела продолжает падать, и он пытается докричаться до соседей, чтобы те пришли и избавили его от безумной идеи, но шум дождя, сливаясь с шумом ручья, перекрывает все крики, и даже ему самому собственный голос кажется сдавленным, еще до того как слова вырываются из окончательно задубевшего тела. Попытка высвободиться лишила последних сил. Похоже, он застрял всерьез.
Около трех часов ночи мозг восстает против своего хозяина. Глаза забегали — еще немного, и случится припадок. Костлявая рука стиснула череп. Дыхание сделалось прерывистым и натужным. Он ощущает каждый свой вдох, но как бы издалека, продолжая удаляться все дальше и дальше.
«Холодно, — думает он. — Холодно». Этим все и закончится — холодом. Все три куртки промокли насквозь. Ему кажется, что в доме снова звонит телефон, но он не уверен, что ему не почудилось. Ему хочется лишь одного — чтобы скорее закончился этот холод. Мечтая об этом, он вспоминает, как впервые попробовал «ативан», который сразу ему понравился. Он вспоминает шутливый разговор с терапевтом на тему гипотетической зависимости.
— А что если я подсяду на эту штуку?
— Не подсядете.
— А что если я все-таки подсяду, а фабрика, производящая «ативан» сгорит — что мне делать тогда?
Оба натужно рассмеялись.
И вот сейчас в Тихом океане, где-то там чуть западнее Гонолулу, окончательно завершается век. Пересекается международная линия смены дат, и в это время Вайету мерещится горящая фабрика; будто он стоит у огня и греет руки, греет тело, греет внутренности, — и оставляет двадцатый век, а двадцатый век оставляет его.