Директор
Шрифт:
— Товарищ Нодар, пойдемте ко мне… Я покажу вам чертежи, расчеты… — приглашает Зворыкин.
Они идут всей группой через заводской двор.
— Дорогой! — продолжает разговор Махарадзе. — Для наших могучих строек и ужасных дорог нужны машины самые мощные, самые выносливые, самые проходимые.
— Вы только что видели такую машину, товарищ Нодар. Она не уступит никаким «иностранцам».
Они заходят в помещение.
— А вот товарищи сомневаются, — продолжает Махарадзе. — заслуживает ли ваш грузовик конвейера.
— Что?! — Зворыкин в бешенстве. Он задержался в «предбаннике»
— Конечно, у Форда покупать выгоднее! — горестно восклицает он. — А может, хватит спускать золото и валюту капиталистам?
— Я тебя понимаю, дорогой, но это чувство, а речь идет о деле, — тепло сказал Махарадзе. — Противники наши так рассуждают: есть заботы поважнее твоего завода. Железные дороги надо строить. Паровозы надо строить. Мы должны стать великой железнодорожной державой.
— Нет, товарищ Нодар… Вложите средства в наш завод, и мы вытесним Форда и прочих «ситроенов» со всех дорог, мы окупим сторицей… Ведь как-нибудь будущее за автомобилем… — Зворыкин толкает дверь в приемную, и вся группа замирает в изумлении, а сам Зворыкин — в отчаянии.
Обширное помещение приемной «оккупировано» младенцами. На письменном столе, на столе заседаний, на диване, на креслах, на подоконниках лежат разноцветные конверты. Содержимое конвертов ведет себя тихо, или куксится, или самозабвенно орет, а один, развязавшись, мочится с полным удовольствием на ковер.
— Пташкин!.. Пташкин!.. — орет Зворыкин.
— Ну, здесь я… Пташкин…
— Это что ж такое? Верни матерей, чтоб сейчас же забрали пацанов!
— Не возьмут, товарищ директор, — безнадежно говорит Пташкин. — Покуда вы клятвенно не обещаете построить ясли. Такое их постановление.
— Я им покажу «постановление»… Эй, женщины, дамочки, гражданки, мамаши, одним словом! — тщетно взвывает Зворыкин в открытую дверь приемной.
А Махарадзе смеется, смеется весело, заразительно.
— Нехорошо получается, товарищ Зворыкин, — говорит он сквозь смех. — Ты и с такой простой задачей не справился. — Нодар склонился над младенцахми. — Ну а как тебе доверить судьбу всего советского автомобилестроения?
— Товарищ Нодар… Пташкин!.. Что ж ты, Пташкин!
— Здесь я Пташкин…
— Поди, скажи… будут им ясли… слышишь, Пташкин?
Помощник мгновенно исчезает.
— Так вот, дорогой, — уже серьезно говорит Махарадзе, — докажешь, что наш грузовик лучше, выносливее, проходимее всех этих, как ты изволил выразиться, «фордов», «ситроенов», и начнется советское автомобилестроение с большой буквы.
— Это как понимать, товарищ Нодар?
— А вот так: путь к реконструкции завода лежит через большой международный автопробег!..
…Квартира Зворыкиных. Поздний вечер. Саня с заметно округлившимся станом строчит на швейной машинке. Зворыкин за стаканом остывшего чая изучает по карте маршрут предстоящего пробега.
Саня отложила работу и подошла к Зворыкину.
— Куртку ушила, остались брюки. Давай померим. — Она запетлила Зворыкина клеенчатым сантиметром. — Ну и талия у тебя! Как у чахоточной девицы в последнюю
— А я и думал, что это последняя моя весна, — отозвался Зворыкин. — И не только моя… Не щекотись!.. Мы так вкалывали, что где уж тут тело сохранить. Зато у тебя талия что надо! — произнес он с искренним восхищением.
— Да будет тебе! — смутилась Саня.
— Не балуйся тут без меня. Доноси Володьку по высшему классу.
— Во-первых, не Володьку, а Ниночку, а во-вторых…
— Я что сказал?! — загремел Зворыкин. — На кой мне твоя Ниночка?.. Мне парень нужен, наследник моих дум!.. Инженер-автомобилист… потомственный мировой гонщик, мой первый друг и товарищ! Чтоб пивка с ним холодного попить, в бане попариться, о машинах поспорить.
— А мне нужна дочка, — упрямо сказала Саня. — Хочется, чтоб рядом нежное было. Устала я от тебя, от братанов твоих и всех друзей-приятелей. То вы ругаетесь, как ломовые, то водку жрете, храпите по ночам, а утром прокашляться от табачища не можете, и вечно у вас дела… Мне Ниночку хочется, тихую, ласковую.
— Знаешь, я как вернусь с пробега, все по-другому пойдет… Я нежным буду, ласковым, как телок… Очищу живую речь. Водку изгоню. Только сухие кавказские вина и… кофейный ликер. Но и ты постарайся, сделай мне Володьку.
— Девушка тоже может стать инженером и даже гонщицей, и чем хочешь. А пиво нынешние молодицы не хуже мужиков хлещут. Вот только в баню ты с ней не сходишь, так для этого Степа Рузаев существует…
— А давай так: сразу парня и девочку! — осенило Зворыкина. — У тебя получится!
— Я попробую, Алеша… Слушай, а ты за пробег не опасаешься? Ну как провалитесь?
— Нет! — твердо сказал Зворыкин. — Не можем провалиться… Я когда от Форда уходил, устроил он междусобойчик, по-ихнему коктейль, и тост за меня поднял, за советского, мол, Форда. Я, конечно, отвечаю, что мне далековато до этого высшего в автомобильном мире звания, но мы отблагодарим за учебу тем, что построим грузовик лучше фордовского. Он усмехнулся — старик умнейший: «Когда, говорит, русские чего сделают: ваксу или ночной горшок, или там сеялку, — они тут же объявляют это лучшим в мире. Сделайте просто хороший грузовик, чтоб по земле катился, этого достаточно!» И вот тогда дал я себе клятву в душе: воткнуть Форду, доказать, что не швырялся я словами… Нет, Саня, мы не имеем права провалиться…
— Откуда у тебя, замоскворецкого парня, такая помешанность на автомобиле?
— Я, еще когда мальчишкой был, ни одной машины пропустить не мог. Мы возле дороги на Царицыно жили, а богачи ездили туда на травку. Представляешь, идет такая вот «карета», синим дымом плюется, за рулем шофер усатый, в перчатках с крагами, жмет резиновую грушу, а у меня сердце заходится. Все бы, кажись, отдал, чтоб эту клизму нажать. А в башке стучит: ничего, мы вас еще ссадим и сами прокатимся. Я к революции, можно сказать, через автомобиль пришел, ей-богу!.. — Зворыкин засмеялся, но вдруг лицо его стало серьезным и озабоченным. — Сань, знаешь, ты не ходи завтра на проводы. Не ровен час, затолкают. Народищу поднапрет — будь здоров, еще повредят наших Володьку с Нинкой. Я тогда с горя помру или, того хуже, пробег сорву Давай лучше здесь попрощаемся.