Дипломатия
Шрифт:
Сомнения Великобритании вскоре распространились даже на контрмеры невоенного характера. Министерство иностранных дел заявило американскому поверенному в делах: «Англия предпримет все шаги, чтобы предотвратить введение военных или экономических санкций против Германии» [389] .
Министр иностранных дел Франции Пьер Фланден тщетно пытался объяснить, в чем тут дело. Он пророчески заявил англичанам, что, как только Германия укрепит Рейнскую область, Чехословакия будет потеряна, а вскоре после этого неизбежно разразится мировая война. И хотя Фланден оказался прав, так и не было ясно, то ли он искал британской поддержки французским военным действиям, то ли искал оправданий для Франции на случай бездействия. Черчилль явно думал последнее, сухо заметив: «Храбрые слова; но действия звучат громче» [390] .
389
Там
390
Черчилль. Надвигающийся шторм. С. 196
Великобритания осталась глуха к мольбам Фландена. Огромное большинство ее лидеров все еще верило в то, что мир зависит от разоружения и что новый международный порядок будет основываться на примирении с Германией. Англичане полагали, что важнее исправить ошибки Версаля, чем следовать на практике обязательствам, принятым в Локарно. В протоколах заседания кабинета от 17 марта — через десять дней после предпринятого Гитлером шага — говорится, что «наше собственное отношение базируется на желании использовать предложения герра Гитлера, чтобы добиться перманентного урегулирования» [391] .
391
Цит. у Джилберта, Черчилль. С. 553
То, что кабинет вынужден был говорить «сотто воче», оппозиция могла произносить свободно и без оговорок. В ходе дебатов по вопросам обороны в тот же месяц в палате общин депутатом от лейбористской партии Артуром Гринвудом было заявлено:
«Герр Гитлер сделал заявление, замахнувшись одной рукой, но протягивая оливковую ветвь другой, что и следует принять так, как оно есть. Возможно, это окажется самым важным изо всех сделанных жестов... Пустословием было бы оценивать эти заявления как неискренние... Речь идет о мире, а не об обороне» [392] .
392
Parliamentary Debates (Парламентские дебаты), 5th ser. V. 309. L.: His Majesty's Stationery Office, March 10, 1936, col. 1976
Иными словами, оппозиция открыто призывала к ревизии Версаля и отказу от Локарно. Она хотела, чтобы Великобритания сидела и ждала, когда станут яснее намерения Гитлера. Политика эта была разумной в той степени, в какой проводники ее понимали, что с каждым годом возрастает очевидная цена сопротивления, если эта политика потерпит неудачу.
Нет нужды следить шаг за шагом, как Франция и Великобритания пытались превратить стратегический шлак в политическое золото, а именно, крах преобразовать в возможность проведения политики умиротворения. Важно то, что в результате этого процесса в Рейнской области были сооружены укрепления. Восточная Европа оказалась вне пределов военной досягаемости Франции, а Италия все приближалась к тому, чтобы стать первым союзником гитлеровской Германии. И если Франция согласилась на Локарно из-за двусмысленной британской гарантии, ценность которой в глазах самих британцев была гораздо ниже ценности альянса, то ликвидация Локарно вызвала на свет еще более двусмысленное британское обязательство направить две дивизии на защиту Франции в случае нарушения французской границы.
И опять Великобритания умело обошла необходимость принятия на себя обязательств по защите Франции в полном объеме. Но что это конкретно дало? Франция, конечно, видела всю уклончивость поведения Великобритании, но восприняла это, как пусть даже половинчатый шаг в сторону заключения долгожданного формального союза. Великобритания же истолковывала предоставление двух дивизий как средство сдерживания Франции от оборонительных действий в Восточной Европе. Ибо британское обязательство теряло силу, если французская армия вступит в Германию в целях защиты Чехословакии или Польши. С другой стороны, две британские дивизии не имели даже отдаленного отношения к решению проблемы отражения германского нападения на Францию. Великобритания, прародительница политики «равновесия сил», как бы «позабыла» ее основополагающие принципы — во всяком случае, не собиралась ими руководствоваться в своих действиях.
Гитлеру же введение войск в Рейнскую область открывало дорогу в Центральную Европу как в военном, так и в психологическом отношении. Стоило демократическим странам смириться с этим, как со свершившимся фактом, исчезала стратегическая основа сопротивления Гитлеру в Восточной Европе.
393
Цит. у Эдемтвэйта, Франция. С. 41
Психологически воздействие пассивности демократических стран оказалось еще более глубоким. Умиротворение теперь стало официальной политикой, а исправление несправедливостей Версаля — расхожей истиной. На Западе исправлять больше было нечего. Но здравый смысл подсказывал, что если Франция и Великобритания не стали защищать Локарно, по поводу чего они давали гарантию, то нет ни малейшего шанса на поддержку ими версальского урегулирования в Восточной Европе, которое Великобритания ставила под сомнение с самого начала и недвусмысленно отказалась гарантировать превеликое множество раз — последний по счету отказ вылился в обязательство направить во Францию две дивизии.
К этому времени Франция порвала даже с традициями Ришелье. Она более не полагалась на самое себя, но искала спасения от опасностей посредством германской доброй воли. В августе 1936 года, через пять месяцев после введения войск в Рейнскую зону, министр экономики Германии д-р Ялмар Шахт был принят в Париже Леоном Блюмом — премьер-министром правительства Народного Фронта, куда входили коммунисты и один еврей. «Я марксист и еврей, — заявлял Блюм, — однако... мы не сможем ничего добиться, если будем считать идеологические баррикады непреодолимыми» [394] . Министр иностранных дел в правительстве Блюма Ивон Дельбос не нашел других слов, чтобы передать, что это означает на практике, кроме как «надо уступать Германии, подкармливая ее в мирное время, чтобы избежать войны» [395] . Не объяснил он и того, настанет ли этому конец. Франция, страна, в течение двухсот лет ведшая бесконечные войны в Центральной Европе, с тем чтобы самой быть хозяином своей судьбы, теперь дошла до того, что хваталась за любую возможность обеспечения собственной безопасности, торгуя уступками ради выигрыша времени и надеясь при этом, что либо по ходу дела германские аппетиты будут удовлетворены, либо появится очередной «deus ex machina» и устранит опасность.
394
Там же. С. 53 и ел
395
Там же
Политику умиротворения, которую Франция проводила нехотя, Великобритания осуществляла рьяно. В 1937 году, через год после ремилитаризации Рейнской зоны, британский министр иностранных дел лорд Галифакс стал символом морального отступления демократии, посетив гитлеровское «орлиное гнездо» в Берхтесгадене. Он восхвалял нацистскую Германию как «бастион Европы против большевизма» и перечислил ряд вопросов, по которым «возможно наметить предполагаемые изменения, осуществимые со временем». Конкретно были упомянуты Данциг, Австрия и Чехословакия. Единственная оговорка Галифакса относилась к методам достижения этих перемен: «Англия заинтересована в том, что все эти изменения пройдут курсом мирной эволюции и будет исключено применение таких методов, которые смогли бы вызвать далеко идущие последствия» [396] .
396
Меморандум-циркуляр министерства иностранных дел, приводится у Тэйлора, Переопричины второй мировой войны. С. 137
Менее решительный лидер, чем Гитлер, задумался бы над тем, отчего Великобритания, проявляя готовность согласиться с корректировкой в отношении Австрии, Чехословакии и «польского коридора», останавливается перед методом, при помощи которого Германия намеревается совершить эту корректировку. Согласившись по сути, зачем Великобритания проводит грань в вопросах процедуры? Неужели Галифакс думал, что найдется умиротворяющая аргументация, способная убедить жертву в достоинствах самоубийства? Прописные истины Лиги и доктрина коллективной безопасности наводили на мысль о том, что сопротивляться следует лишь методу перемен; история, однако, учит, что нации прибегают к войне, чтобы оказать сопротивление самому факту перемен.