Динка
Шрифт:
– Одни воши, и тыи голодни... – махнув рукой, сказал он толпе.
– Ну вот... Барышня ж казалы...
– И було чого такой гвалт поднимать! – нехотя расходясь, ворчала толпа.
– Споймали якого-то босяка тай издеваются над ним!
– Эге! Издеваются! А кто ж мое сало увзял? – заложив руки в бока, зычно кричала торговка.
Динка, онемев от страха, молча сидела на земле, пряча под оборками торговкино сало.
– Вставайте, барышня! Все платьице свое спачкали из-за этого босяка! – сердобольно заметила
– Нет-нет! Спасибо! Я сама! Я, кажется, ногу ушибла, – держась за свой подол, бормотала Динка.
– Ишь ты! Зашиб барышне ножку, а сам убег! – заохали женщины.
– Убег? – оживилась Динка и, прихрамывая, пошла к столам. Дойдя до торговки, она быстро нагнулась и, вдруг выпрямившись, положила на ее стол вывалянный в пыли кусок сала.
– Вот ваше сало. Вы сами уронили его...
И не в силах сдерживаться от закипевшей в ней злобы, Динка грубо добавила:
– Эх, ты! Сытая морда!
Динка явилась домой в таком плачевном виде, что Леня, встретив ее на лестнице, с удивлением сказал:
– Ты что же это какую мегеру из себя строишь?
– Какую еще мегеру! Ты сам хороший... мегер! – огрызнулась Динка.
Матери она сказала:
– Я, мама, нечаянно так расширилась, что попала на базар... Но зато наш ридикюльчик наконец потерялся!
Больше Динка ничего не сказала, но всю ночь ее преследовали во сне два видения: вывалянный в пыли кусок сала и мальчик с рваным, кровоточащим ухом...
Глава 20
Карающая рука
На другой день Динка встала вялая, убитая... Когда мать и сестры ушли, Леня усадил ее за стол и, отодвинув подальше ее любимую горчицу, густо намазал хлеб маслом, положил сверху ломтик колбасы.
– На, съешь... А то ходишь по городу не евши. Гляди, уж серая, как земля, стала.
Динка молча откусила хлеб, положила в рот ломтик колбасы, но жевать не стала.
– Ты что это? – спросил Леня.
Динка покачала головой и, держа во рту колбасу, пошла в кухню. Оттуда послышался крик Маруси:
– Дывысь, яка фуфыра! Колбасу с рота выкидае... Ось я матери скажу. Заелась, чи що?
Динке сразу вспомнились раскосые глаза и злой голос: «Сытая морда...»
Она глубоко вздохнула и, не допив чай, поплелась в свою комнату, но Леня взял ее за руку.
– Макака, – ласково сказал он. – Ты уже совсем забыла меня... Вроде чужой я тебе стал...
– Ты все с Васей... И с мамой теперь дружишь, все ей говоришь...
– Ну а как же мне, Макака... Ведь она для меня, как родная мать... Что тебе, то и мне... А Вася учит меня... Вот как уж попаду я в гимназию, тогда опять целые дни вместе будем, – торопливо уверял Леня.
Динка безнадежно махнула рукой.
– Ну, пошли в мою комнату, поговорим... Помнишь, как на утесе, бывало... И поговорим, и посмеемся, – заглядывая ей в глаза и
Динка молча вошла в комнату, тяжело вскарабкалась на подоконник и, стиснув на коленях руки, сказала:
– Я скоро умру, Лень...
– Тьфу ты! – побледнел Ленька. – Какие страшные слова говоришь... Да я от одних этих слов не то что умру, а прямо на твоих глазах скончаюсь! С чего это тебе в голову такая чушь лезет?
– Это не чушь... У меня уже сердце разорвалось. Вот как у некоторых бывает ухо разорванное и кровь на нем запеклась, так и у меня... Я все равно, Лень, уже не могу жить, – тоскливо протянула Динка, глядя перед собой сухими тусклыми глазами.
– Макака! Да ты хоть мне-то правду скажи... Ты ведь вчера все утро где-то бегала, может, в какую западню попала. Ведь если ты не велишь, я даже матери не скажу! – отчаянно взмолился испуганный мальчик.
– Я, Лень, знаешь что тебя попрошу... Когда ты уж совсем вырастешь, тогда отомсти всем торговкам, у которых сало, и потом...
Динка припомнила, как лавочник из соседней лавки вытолкал в спину старика, который просил у него в долг осьмушку чая... Она загнула пальцы:
– Торговок... Потом лавочников... Ты, Лень, записывай себе, кто кого обижает.
Динка вдруг оживилась и незаметно для себя рассказала всю сцену с нищими, которую она видела на базаре, потом рассказала про мальчика с разорванным ухом и про кусок сала, который она прятала в своем подоле.
– Этот мальчик сказал еще, что у меня сытая морда, – неожиданно всхлипнула Динка. – А по-настоящему это у той торговки... сытая... морда...
– У ней! У ней! Это он про нее и сказал! А у тебя какая же морда? Обыкновенное лицо! Ты об этом брось и думать. А этих торговок мы, как вырастем, то сразу... каюк! С салом – без сала... – яростно жестикулируя, заверил Ленька.
– И лавочника... И вообще всех подлых людей... – подсказывала Динка.
– Всех, всех! Об этом и говорить нечего! Мы с ними разберемся! А сейчас ты вот что... Как заметишь за кем какую подлость, так и запиши себе, ладно? И не плачь, не надрывай себе сердце, а – р-раз! И запиши! Вот, к примеру, как.
Ленька вырвал из тетрадки лист и, подумав, написал на нем большими буквами:
КАРАЮЩАЯ РУКА
– Вот, – сказал он, передавая этот лист Динке. – Тут ниже ты и записывай! Вот садись к столу и запиши: «Торговка... Лавочник...» Только список свой ты до времени держи в тайне. Поняла? – подняв вверх палец, торжественно внушал Леня.
Динка быстро-быстро закивала головой.
– А с нищими как, Лень? Вот если будет революция, то как они?
– А какие же нищие? Откуда они возьмутся после? Каждый будет работать. А если которые дети-сироты, так этих рабочие накормят, соберут куда-нибудь в одно место. А как же иначе?