Дилетант
Шрифт:
— Так мы же не будем останавливаться на каждом перекрестке и кричать о нашем чудесном романе, — убедительно успокоил Елесенко. Конспиративненько. Как революционеры. Владимир Ильич нас бы понял.
— О каком романе вы говорите? — возмутилась Оля. Наглость громогласного и широкоформатного коммуняки не знала пределов. — Я вам ничего не обещала.
Она подумала о том, как трудно ей будет избавиться от этого нового поклонника, престарелого, но очень влиятельного.
— Это подразумевается, котенок. Куда ты денешься?
Ах, правда, куда она денется?
— Проваливайте, — решительно сказала Оля и подтолкнула Елесенко к двери. — Никаких пикничков. Никаких чудесных романов. Идите, вас ждет осиротевший электорат. Вот станете мэром, тогда я подумаю об уединенном местечке за городом.
— Стану, — без тени сомнения кивнул Елесенко. — Но я не мальчик, чтобы мне выдвигали условия.
— Вы совсем не мальчик, — согласилась Оленька. — Но не собираетесь же вы меня насиловать?
Перспектива, наверное, показалась Ивану Степановичу столь чарующей, что его взор слегка затуманился.
— Конечно нет, — со вздохом разочарования ответил он. — Но очень хочется. Так. Хорошо. — Елесенко посмотрел на часы. — Проболтал тут с тобой, когда могли бы уже давно быть на месте и предаваться милым забавам на траве.
В чем нельзя было отказать кандидату Елесенко, так это в честности и откровенности.
Оля ждала, всем своим видом давая понять — лучшее, что мог сейчас предпринять Иван Степанович, — мирно удалиться. И, несмотря на циклопические размеры и грубоватость, он чувствовал обертоны настроения. Понимал чаяния молодежи.
— И все-таки имей меня в виду, — попросил Елесенко, лаская взглядом строптивую пионерку. — Я очень удачный спонсор.
— Спасибо, не нуждаюсь, — отрезала Ольга. И открыла входную дверь.
Из окна кухни она наблюдала торжественное отбытие Ивана Степановича со двора. Он нацепил на нос черные очки, но все равно был исключительно узнаваем — колоритная внешность плюс пагубная привычка по поводу и без оного лезть на экран телевизора делали раскатистого коммуниста неподвластным маскировке. Владимир Ильич конспирировался лучше. К тому же у Ленина не было такого шикарного пятисотого «мерса» антрацитового оттенка.
Глава 38
Штатный кардиолог долго и напряженно уговаривал Суворина полноценно расслабиться. Препирательства с врачами еще больше приблизили Валерия Александровича к фатальной черте. Но глава Шлимовска все же не дал уложить себя в больницу, только согласился провести дома остатки уик-энда. Он надеялся на свое радиоактивное уральское здоровье, которое раньше никогда не подводило, и понимал, что сейчас он не может болеть. Надо найти Олесю и надо отстоять свои права на пост мэра.
Отвратительный запах лекарств витал в квартире. Суворин пребывал в непривычном состоянии бездействия. Игорь Шведов по телефону порадовал последними известиями — рассказал об инциденте с подарками. Зять уже готов
— Не торопись, Игорь, — посоветовал тесть. — Как говорят? До миллиона долларов — экономика, после одного миллиона — политика. Экономические рамки тебе уже тесны. Пора выходить в чистое поле. Вдруг все закончится для тебя гораздо счастливее, чем ты можешь представить?
Суворин часто оказывался прав, но сейчас, и не подозревая, бил в самое яблочко.
— Вам ничего не надо привезти? А? — вздохнул Шведов. — А то я привезу.
— Если только Олесю и Валерку, — горько промолвил Суворин и положил правую ладонь на сердце. Сердце постанывало, возилось в груди и причиняло неудобства.
После телефонного звонка Игоря не прошло и пяти минут, а к мэру нагрянул нежданный посетитель. Дима Павлов, поклонник, отвергнутый Олесей, но не утративший оптимистического взгляда на вопрос, свирепо атаковал подъезд дома, и охрана его пропустила.
С Димой были связаны воспоминания о том периоде, когда Олеся пребывала в чудесном тинейджеровском возрасте, ходила в школу и после школы возвращалась домой к папе, а не в свою квартиру, то есть еще не была заграбастана в плен цепким Шведовым. Была маленькой девочкой, капелькой, зайчонком, ягодкой, а не женщиной, женой, мамой. Поэтому при виде Димы Суворин испытал однозначно приятные чувства.
— Валерий Александрович, что случилось? Ползут какие-то слухи, наподобие немецких диверсантов. Где Олеся?
Значит, несмотря на принятые меры, весть об исчезновении суворинской дочки продолжала распространяться по городу.
— Пропала.
Сердце извернулось, встало как-то боком, неловко, неприятно.
— Вас шантажируют? — предположил Дима.
— Да, что-то вроде того, — измученно выдавил Суворин. — Но, Дима, я не буду обсуждать с тобой эту тему. Никаких разговоров и подробностей, прости уж.
— Я понимаю, — покладисто согласился Олесин поклонник. — В интересах следствия. Конечно. Только знайте, я очень беспокоюсь. Я все так и продолжаю ее любить.
— Да? Не теряешь надежды? — улыбнулся Суворин, и его улыбка была похожа на неясный и слабый луч осеннего солнца.
— Не теряю, — энергично дернул плечом Дима. — Когда-нибудь Олеське надоест ее строитель, и она вспомнит, как счастливы мы были в обществе друг друга.
— Если к тому времени твоя настойчивость и упорное желание завладеть Олесей не превратят ее доброе к тебе отношение в сдержанную ненависть.