Диктатор
Шрифт:
8
Осень выдалась отменная. Война отдыхала после диких вспышек огня и ливней. Это открыло возможность отдохнуть и природе. Океан, безмерно обираемый кортезами и нами, замер, ни одна искусственная буря не вздыбливала его. Даже естественных больше не было. Боевые циклоны, свирепо раздиравшие атмосферу, прекратили не только мы, но и кортезы — каждая враждующая сторона накапливала энерговоду для грядущих схваток. И оказалось — ни один учёный метеоролог не предвидел этого, — что природа, освобождённая от искусственных ураганов,
А в Латанию возвращались военнопленные. Они ехали в поездах, шли строем по городам, растекались мелкими группами по районам. Население высыпало на улицы — кричали, обнимались, целовались… Ещё в лагерях, где томились военнопленные, расписали, куда каждому возвращаться. И каждый эшелон имел свой особый маршрут, пленные получили свою особую форму, свидетельство перенесённых страданий. И в кармане у каждого лежало сто золотых лат и разрешение на отпуск от военной службы — праздник свободы в тридцать радостных дней.
Но одновременно с эшелонами освобождённых по тем же дорогам, в таких же вагонах, в таком же пешем строю двигались и пленные — кортезы и родеры, ламары и патины. Этих не встречали криками радости, всюду, где они появлялись, устанавливалось ненавидящее безмолвие. На них только смотрели — и если бы гневными взглядами убивали, половина не добрела бы до конечной цели своего пути — заблаговременно выстроенных лагерей в далёком тылу. До самого прихода в те лагеря эшелоны находились в бесконтрольном распоряжении Бара, а на месте их принимала новая охрана — министерства Милосердия. Я долго не понимал, почему Гамов так распорядился, ведь охрана врагов, даже захваченных в плен, отнюдь не милосердная операция. Но смысл в таком повелении Гамова имелся, позже я это понял — и не я один.
В мой кабинет вошёл Павел Прищепа.
— Есть важные новости, Павел? — полюбопытствовал я.
Он ответил с холодностью, ещё не случавшейся между нами.
— Когда выполнишь своё обещание? Ты знаешь, о чём я говорю.
— Знаю! Я обещал встретиться с Еленой, когда на фронте полегчает.
— Она в твоей приёмной. Что ты ей скажешь?
— Что я могу сказать? Пусть входит.
Павел ушёл, и появилась Елена. Я пошёл навстречу. Вид её поразил меня. Вероятно, и мой вид показался ей неожиданным. Мы одновременно сказали одно и то же:
— Ты очень переменилась, Елена, — сказал я.
— Ты очень переменился, Андрей, — сказала она.
Я засмеялся, так было удивительно, что мы одинаково увидели изменения друг в друге и сказали о них одинаковыми словами. Она сделала порывистое движение, я испугался, что она бросится мне на шею, и поспешно показал на кресло. Она села. Я сел напротив.
— Я думала, наша
Я знал, что она начнёт не с поздравлений, что я не казнён, а жив и здоров, а с жалобы на холодность, и подготовил ответ.
— Встреча соответствует расставанию, — я даже улыбнулся.
Она всматривалась в меня большими глазами. Она как бы не верила, что это я.
— Так и будем молчать, Елена? — сказал я мягко.
Она встрепенулась и притушила распахнутые глаза.
— Андрей, ты уже много дней на свободе… то есть на прежней работе, а мне хоть бы слово, хоть бы намёк! Павел сказал, что ты запретил говорить мне, что воротился в Адан. Даже что ты жив, что сцена твоей казни была выдумкой — даже это запретил сказать!
— Никто до поры не должен был знать, что казни не было.
— Никто — да! Но я, я!
— И ты, Елена! Я не мог сделать для тебя исключения.
— Для Павла сделал! Для Бара, для Штупы, для какого-то Исиро! Только не для меня.
— Они — мои сотрудники. Я не мог оставаться для них бестелесной тенью.
— Для меня, значит, мог оставаться тенью? Больше, чем тенью! Страшным воспоминанием об изменнике, казнённом за преступления! Почему такая безжалостность? Со своей женой ты обошёлся суровей, чем с сослуживцами!
— Бывшей женой, Елена, — сказал я.
У неё перехватило дух. Она страшно побледнела. «Держи себя в руках!» — мысленно приказал я себе.
— Ты сказал: «бывшей женой», Андрей?
— Я сказал — бывшей женой, Елена.
Она прижала руки к лицу, на висках пульсировали жилки.
— Прости, я не поняла. Разве мы уже не супруги?
— Мы были ими до моей казни…
— Но ведь не было казни! Ты ведь не умер, Андрей!
— В каком-то смысле всё-таки умер.
— В каком-то смысле? В каком же? Больше не любишь меня? Почему ты опускаешь лицо? Ты не любишь меня? Говори всю правду!
Я не мог сказать ей всю правду. Я любил её — так же крепко, как любил прежде, ещё крепче. В далёком изгнании, в домике по соседству с двумя физиками, я часто вспоминал об Елене, но охладевшей памятью. Она ушла не от меня, но из меня, она была в постороннем мире, тот мир больше не соприкасался со мной. И, воротившись, я не пожелал её видеть. Меня волновала удача военных действий, а не встреча с ней. Я морщился и поёживался, воображая, как она будет оправдываться в недоверии ко мне, как будет радоваться, что никакой казни не было, как будет ласкаться, какие строить надежды на будущую жизнь…
Но вот она не оправдывается в нанесённых мне оскорблениях, не уверяет в неизменности своей любви, только допытывается, люблю ли я её. Какой удачный случай для последней фразы задуманного расставания. «Да, не люблю!», либо: «Нет, не люблю!» — и всё завершено. Но именно эти два слова: «не люблю» — были единственными, какие я не мог произнести.
— Ты спрашиваешь о любви, — сказал я горько. — А кто бросил мне в лицо: «Ненавижу тебя! Боже, как я ненавижу тебя!..» Любить ненавидящего тебя! Не слишком ли многого ты требуешь от меня?