Диктатор
Шрифт:
Но ни один солдат не встал наперерез потоку женщин, ни один офицер не отдал приказа к сопротивлению. Потом стало известно, что директор станции кричал начальнику охраны: «Остановите этих безумных! У вас же оружие в руках!» А начальник охраны презрительно бросил: «Я воюю только с вооружёнными мужчинами, а не с безоружными женщинами!» И приказал своим солдатам отойти от ворот, чтобы женщины по оплошке сами не набросились на них.
Толпа ворвалась в операционный зал. Перед камерами одна из женщин вышла вперёд и прокричала:
— Латаны! Вы помогли нам спасти детей. Помогите нам и теперь! Помогите нам!
Женщины
— Дедушка Гамов, помоги! Дедушка, помоги!
Я уже говорил, что навеки запечатлелся во мне облик несчастной девочки, погибшей во время нападения воздушных пиратов Кортезии на наш мирный городок — опрокинутое на спину тельце, ужас в личике, руки, протянутые к небу, молящие грозное небо о пощаде… Много дней преследовало меня лицо ребёнка, просившего у неба спасения и не получившего его. И я знаю, что в той жестокой каре, что судили мы убийцам-пилотам, немаловажную, может быть, даже главную роль сыграл образ этой молящей о пощаде девчонки, вечно возобновлявшийся в памяти, вечно пронзавший болью сердце…
И ещё не кончил этот плачущий мальчик простирать ко мне с экрана свои ручонки и взывать со слезами о помощи, как я уже знал, что никогда не забуду его и никогда не перестанет звучать во мне его милый, его жалкий голосок. И ещё я знал, что на Гамова, смотревшего, как и я, в эти минуты передачу из Клура, призыв мальчика подействует ещё сильнее, ибо обращён непосредственно к нему. И выбор Гамова уже сделан — он пойдёт по единственно возможному для него пути.
Женщины ещё не завершили свои призывы, когда на стереостанцию ворвались солдаты. И это были не охранные войска, а жандармерия. Солдаты выбрасывали женщин из зала. И я увидел, как дюжий солдат схватил мальчишку, умолявшего о помощи, донёс его до двери и вышвырнул вон — оператор заснял эту сценку от начала до конца. Мальчик вырывался, кричал: «Пустите меня!», а жандарм гоготал, ему было весело оттого, что он сильней. А затем появились водомёты и на толпившихся женщин обрушилась вода — валила с ног, заставляла бежать не глядя куда…
Всего десять минут понадобилось, чтобы погасить женский бунт…
В завершение на стереоэкране появился командующий столичным корпусом Арман Плисс. Он объявил, что гражданское правительство страны проявило полную неспособность справиться с ситуацией. Министры разбежались. Он не собирается разыскивать этих трусов и возвращать им власть. Армия берёт всю власть в стране. Он назначает себя временным правителем и предупреждает, что не подумает ограничиваться слюнтяйскими запретами. Воспрещаются всякие собрания, протесты, митинги, болтовня и выкрики, мешающие порядку. И он имеет честь сообщить народу очень важную весть. Он только что беседовал по телефону с Амином Аментолой. Великодушный президент великой Кортезии возобновляет продовольственную помощь Клуру и Корине. Скоро в наши порты придут нагруженные доверху суда. В связи с таким поворотом событий всякие тайные либо публичные обращения за помощью к
Он говорил, я рассматривал его. Он был импозантен, этот корпусной генерал Арман Плисс: высокая фигура, узкие плечи, непомерная голова — если бы стоячий воротник не подпирал её, она качалась бы на длинной и тощей шее, как чугунный шар на резиновой палке. А на краснощёком лице нос такой величины, что его хватило бы на троих. И в довершение картины мощные усы, концы их подбирались к мочкам ушей. В общем, фигура и физиономия для карикатуры. С него и рисовались карикатуры в либеральных газетах, там его дружно не терпели.
И я знал об Армане Плиссе, что в армии он из самых непримиримых, воинский долг ставит выше политики. Он возражал и против пропуска наших водолётов в Кортезию для казни пилотов-пиратов. И даже объявил, что, будь его власть, он сбил бы наши водолёты ещё на подходах к границе, ибо если при этом погибнет с сотню заложников, то зато не совершится позор свободного пролёта машин над территорией их страны.
Вот таков был этот узкоплечий, большеголовый, усатый корпусной генерал Арман Плисс. И то, что он пришёл к власти в Клуре, меняло всю ситуацию. Образ молящего о еде ребёнка стушёвывался перед ликом фанатика войны. Я думал уже не о мальчике, а о том, какое изменение в нашей политике вызовет появление этой усатой бестии.
Гамов думал о том же и созвал Ядро. Против обыкновения, он сел за председательский стол, а я сбоку от него.
— Вы все слушали речь нового правителя Клура, — начал Гамов. — Аментола согласился на экспорт продовольствия в Клур и Корину. Правда это или враньё, чтобы успокоить народ? Вы, Прищепа?
— Аментола и вправду отказался от прежнего решения заморозить экспорт, — сказал Прищепа. В порты уже прибывают товары на вывоз. Плисс не очень интеллектуален, зато прямолинеен и честен. Он ненавидит ложь и лжецов. Такого человека Аментола не стал бы обманывать, опытный политик прекрасно сознаёт, с кем имеет дело.
— Штупа, какая вероятность, что обещанное продовольствие достигнет Клура?
— Никакой! — ответил Штупа. — Аментола властен над своими складами, но не над зимней погодой в океане. Весной и летом мы с двух сторон насиловали океан, сейчас он временно получил покой. Покой океана зимой — это бури, дикая круговерть на воде и в воздухе. Там сейчас всё ходит ходуном. Ни одно судно в такую погоду не выйдет на водные просторы.
— Разве Аментола не может метеонасилием принудить океан к спокойствию и зимой?
— Может. Но тогда израсходуются все запасы энерговоды. С чем он начнёт весеннее наступление?
— Ясно. Продовольствие либо вообще не поступит через океан, либо его будет так мало, что в голодающих странах ничего не изменится. Третий вопрос. Как будем действовать мы?
Он не назвал, кому отвечать. Я сказал:
— Гамов, у вас ведь уже есть готовое решение.
— Да, есть. Хочу предложить его на ваше рассмотрение.
Он всё же помедлил, — оглядывал нас, молча прикидывал, кто будет сразу за, кто выскажет сомнения, кто встанет против. Что до меня, то впервые в нашей совместной работе я решил ему сопротивляться. Он тоже догадывался об этом и волновался. Даже голос его вдруг стал другим — глухим и сдавленным.