Диктатор Пётр
Шрифт:
– Тетей Надей меня назвал! – удовлетворенно просияла москвичка и уже более весело и безбоязненно рассматривала больного.– Петя! Ведь я знала тебя еще гимназистом! А сейчас? Ты восходящая звезда, светило, молодая русская литературная знаменитость, известный писатель, автор замечательных рассказов!
– Тет-тя Надя! – заныл Петр и наморщился, как от боли.– Тет-тя Надя! Ты опоздала!.. Я уже не писатель!.. Теперешней России писатели не нужны!.. Тет-тя Надя!..
– Надя! – поспешно зашептала москвичке на ухо мать больного.– Ради создателя,
Петр ворочался с боку на бок, охал, вздыхал, не находил себе места… Вот он лег на живот, сполз на край кровати, свесил голову вниз, тяжелыми глазами впился в пол…
– Что это?! – вдруг вскричал он с негодованием и еще пристальнее вперил взгляд в пол.– Кто это рассыпал по полу и не подобрал хороший горох?! Уже разбрасываем по полу хороший горох?! Уже разбогатели?!
И он заплакал:
– Ааа…
– Это из-за трех-то горошинок? – пренебрежительно спросила мать, поглядев туда, куда указывал Петр.
– Да, из-за трех! – плакался Петр капризно.– Сегодня три да завтра три, а вы знаете, почем теперь на базаре горох?..
– Что сделали из человека четыре года! – кивнула на брата Ольга приезжей.– Он у нас и когда здоров, весь в этой ерунде!
– Мама,– появился в дверях столовой сын москвички, мужчина лет тридцати двух, держа перед собой загрязненные руки, только что потрудившиеся над укладкой на галерее багажа.– Мама, ты не знаешь, где бы тут у них умыться с дороги.
– Ах! – вспомнила москвичка.– Мне ведь тоже надо умыться. Пройдем в кухню. Полотенце взял? Мыло взял? Зубной порошок взял?
III
В столовой остались одни свои.
– Оля,– распорядилась бабушка.– Поди в садик и разогрей там самовар. Да поскорее!
– Стой!..– резко закричал Ольге Петр.– Погоди!..
И он от слабости закрыл глаза.
– Один говорит "скорее", другой "погоди", и не знаешь, кого слушать! – остановилась, как бы на распутье, Ольга.
Петр продолжал, раскрыв помутнелые глаза и тыча в Ольгу этими глазами.
– Когда вытрясешь на дворе самовар, то сейчас же собери старые угольки!.. А то потом их растопчут ногами!.. И кипяченую воду, если осталась в самоваре, не выплескивай на землю, а слей в кастрюлю: пригодится!.. Поняла?
– Ну, поняла,– нетерпеливо дернулась сестра и вышла.– Совсем сделался ненормальный,– сказала она уже за дверью.
– Все им надо указывать, все им надо разжевывать и в рот класть,– ворчал в то же время Петр, один, с закрытыми глазами.– Сами ничего не могут, ничего!.. Какие-то деревянные!.. Нет, нет, женщина не человек!.. Женщине еще далеко до полного, до готового человека, очень далеко!..
– Мама, а мама,– когда мать вернулась из садика, заговорил Вася, беспокойно вертясь возле матери и мешая ей работать.– А она нам кем приходится? Теткой?
– Нет, нет,– отвечала рассеянно мать, не глядя на детей и до боли в мозгу сосредоточенно думая о своем: с чего бы еще смахнуть пыль.– Какая там тетя. Она мне тетя. А вам бабушка. Бабушка Надя. А ну-ка, дети, давайте повернем шкап этим боком к гостям, этот бок как будто виднее.
– Ух, ты! – удивился Вася.– Такая молодая, и бабушка!
– А кр-ра-си-вая! – сочно протянула Нюня и по-женски заблистала напряженными глазами.– А н-на-ряд-ная! Мамочка, а мы ее тоже должны слушаться?
– Ну, конечно, должны.
– Дура,– пояснил Вася сестре.– Ведь она нам родная и старшая.
– Мамочка, а того, другого, высокого, страхолюдного, как мы должны называть, который с ней приехал и с линейки на галерею вещи таскал?
– То ее сын и ваш дядя. Дядя Жан. И он вовсе не страхолюдный. Откуда вы слов таких понабрались!
– Значит, и его тоже надо слушаться,– утвердительно, для памяти, произнесла вслух Нюня задумчиво, с рассудительными ужимками…
– Нюнь, а Нюнь,– таинственно нагорбясь и вытаращив глаза, обратился Вася к сестре, как только она упомянула о вещах, которые дядя Жан перетаскивал с линейки на галерею.– Пока они умываются, пойдем-ка на галерею ихние вещи смотреть!
– Идем! – весело подхватила Нюня, и глаза ее залучились.
– Только руками ничего не трогать! – предупредила их мать.
– Нет! – бросили дети.
Согнувшись в поясе, с расставленными для равновесия руками, на цыпочках, дети осторожно ступали по галерее, точно боялись провалиться. Они озирались при этом, прислушивались, вздрагивали, строили гримасы.
– А бо-га-тые! – проговорил Вася, остановившись среди гор чемоданов, корзин, коробок и кое-каких вынутых и неспрятанных вещей.
– А бо-га-тые! – другим голосом повторяла за ним Нюня и испуганно улыбалась.
– Вдруг поймают! Подумают, что хотели украсть.
– Чертяки,– сказал Вася любя, оглядывая скользящим взором богатства приезжих.
– Чертяки,– повторила, как эхо, Нюня с тем же чувством.
И с вытянутыми лицами грабителей, забравшихся в чужую квартиру, бедно одетые, босые, нечесаные, с голодным сверканием детских глазенок, они принялись за более подробное ознакомление с вещами гостей.
– Макинтош резиновый,– отмечал, словно кому-то докладывал, Вася и, повертев в руках вещь, клал ее на прежнее место.
– Плед клетчатый,– в свою очередь докладывала Нюня, с благоговейным чувством прикасаясь пальчиками к каждой вещи.
– Чемодан из чистой кожи,– оповещал Вася.
– Дорожное зеркальце с ручкой,– диктовала Нюня…
– Нюнька! – счастливо заулыбался на вещи Вася.– А сколько все это может стоить, а?
– Понятно,– сказала Нюня, и ее щеки загорелись.– Если бы нам половину всего этого, и то бы!
– А все деньги, наверное, вон в том узеньком красненьком чемоданчике сложены,– догадался Вася.