Дикий мед
Шрифт:
Женщины в толпе переглядывались и кивали друг другу. Маленькую англичанку тронули их дары… такая милая девушка, хотя и иностранка… и так любит мужа.
Пережить следующие несколько дней Домини помогло постоянное присутствие Кары и Никоса, когда он не был занят на работе. Оставшись один во главе местного офиса, он сразу повзрослел и казался серьезнее.
— Мой сын уже почти мужчина, — вздыхала над своими кружевами тетя Софула, как вздыхают все матери, когда замечают, как исчезают с лиц их сыновей последние
Домини не сводила глаз с картинки в журнале, который она держала в руках. В их разговорах с Полем в палате будущее никак не упоминалось. На эти встречи с ней всегда ходила Кара, и когда она пыталась оставить Домини вдвоем с Полем, чтобы дать им поговорить наедине, Домини охватывала паника, и она была рада, что Поль каждый раз насмешливо улыбался и приказывал сестренке оставаться на месте. Кара, похожая в своем зеленом платье на эльфа, тут же удобно усаживалась на его кровати и удивленно поглядывала то на него, то на Домини.
Домини видела эти ее взгляды, хотя и делала вид, что не замечает их. Она изо всех сил старалась держаться естественно. Дни шли, повязок на голове Поля становилось все меньше. Скоро уже должны снять и последнюю — с его глаз. Скоро они узнают, будет ли он видеть одним глазом или останется совсем слепым.
В пятницу после обеда Домини уже оделась для поездки в больницу, когда обнаружила, что Кары нигде нет. Тетя Софула не могла ей сказать, где она, и заявила, что Домини вовсе незачем ее ждать. Нельзя тратить драгоценное время, отведенное на посещение больных.
— Вы поедете со мной, тетя Софула? — Пальцы Домини отчаянно вцепились в плетеную сумочку с фруктами для Поля.
— Детка моя, — тетя Софула ласково похлопала Домини по руке, — это для вас прекрасная возможность побыть с Полем вдвоем. Вам не следует быть такой доброй с Карой и каждый раз брать ее с собой. Уверена, девчонка не дает вам поговорить. Она такая болтушка! Иногда у меня от ее болтовни голова идет кругом.
— Поль любит компанию, — настаивала на своем Домини, — пожалуйста, поедемте со мной. Тут тетя Софула посмотрела на нее внимательно.
— Боишься оставаться с ним одна? — напрямик спросила она. — Боишься, что он обвинит тебя, если, когда снимут повязку, окажется, что он останется слепым?
— Полю ненавистна сама мысль о слепоте и зависимости от других людей, — сказала Домини. — И возможно, я обрекла его на это на всю жизнь.
— Но у него есть жизнь, разве не так? — Тетя Софула повернула Домини к двери. — Машина ждет, а время уходит. Adio, дитя мое.
— Тетя Софула, — через силу рассмеялась Домини, — вы совершенно лишены жалости.
— Это семейная черта, — заявила старая леди, стоя на ступенях,
Поль сразу понял, что она пришла одна, и Домини не переставая что-то нервно говорила, пока доставала из сумки персики и виноград и раскладывала их в вазе на прикроватном столике. С цветов, которые она принесла накануне, опадали лепестки, и Домини собрала их, смяв в руке, поворачиваясь посмотреть, как Поль спокойно и расслабленно лежит на подушках. Однако его рот под крупным самоуверенным носом был крепко и строго сжат.
— Я знаю, что ты хотел бы увидеть Кару, но… — Тут Домини замолкла, слишком поздно, чтобы вернуть свои слова. — Т-Ты… хочешь персик? — заикаясь пробормотала она. — Я тебе очищу.
— Домини, — тихо сказал Поль, — я бы кое-что действительно хотел.
— Что же это, Поль? — Она обрадованно подошла к его кровати. — Скажи мне, пожалуйста.
Он повернул голову, как будто видел ее сквозь повязки.
— Я бы хотел, чтобы ты купила билет и уехала домой, в Англию, — сказал Поль.
— Что? — Она смотрела на него, не в силах поверить его словам.
— Ты меня слышала. — Он сложил руки за головой, гордой и темной головой, так резко выделяющейся на фоне белых подушек. На окнах висели венецианские занавески, они отбрасывали на кровать тигриные полосы, и одна золотистая полоса как раз пересекала его горло, где распахнулась куртка пижамы. Домини уставилась на его горло и видела, как он с трудом глотнул слюну.
— Если ты воображаешь, что я побегу покупать билет, то сильно ошибаешься, — взорвалась она. — Я остаюсь здесь.
— Отсюда тебя выставят через пятьдесят минут, — сухо возразил Поль.
— Поль, — Домини наклонилась над ним, одной рукой облокотившись на металлическую спинку кровати, сережки касались его щек, — я должна была подписать согласие.
— Ты хочешь сказать, тебя заставили?
— Нет… я сделала это ради тебя. Родной…
— Как ты меня назвала? — Опять эти поднятые завязанные глаза, казалось, вглядывались в ее лицо, губы сложились неуверенно, расслабившись из той строгой линии, что была раньше.
— Я назвала тебя самоуверенным греком, — бушевала Домини. И ты думаешь, я уеду, когда ты в таком положении? Я имею такое же право, как и ты, узнать, поврежден твой левый глаз или нет!
— С каких это пор? — осведомился он.
— С тех самых пор, как ты ворвался в мою жизнь и сделал меня своей женой!
— Домини, — его рука что-то искала, и Домини вложила свои пальцы в эту руку. Его пальцы крепко сжали их, это было и больно и радостно. — Ты меня жалеешь? — спросил Поль. — Тебя? — презрительно фыркнула она. — Я жалею себя за то, что мне придется терпеть тебя еще лет пятьдесят. Самоуверенного, нахального, привыкшего быть господином в своем греческом доме на Орлином утесе. Что это будет за жизнь!