Дикий берег
Шрифт:
Какое-то время спустя я вместе с нашими отправился на последнюю в этом году толкучку. Зимние толкучки это вам не летние – меньше народу, меньше товара. В этот раз моросил бесконечный дождь, каждый старался побыстрее отторговаться – и домой. Спор из-за цены быстро превращался в ругань и даже в драку. Шерифам было забот хоть отбавляй. Время от времени я слышал, как кто-нибудь из них орет: «Идите, куда идете, не толпитесь! Эй, что тут не поделили?»
Я перебегал от навеса к навесу и под укрытием от дождя старался выторговать для отца ткань или старую одежду. На обмен у меня были только морские гребешки да пара корзин, так что торговаться приходилось изо всех сил.
Компания
Когда мы пересчитали ее товар, она сказала:
– Я слышала, это вы из Онофре устроили южанам такую штуку.
– Чего? – сказал я, слегка вздрогнув. Она рассмеялась, показав испорченные зубы, и отхлебнула из бутылки:
– Не прикидывайся дурачком, деревенский.
– Я не прикидываюсь, – сказал я. Она протянула бутылку, но я покачал головой. – Чего, по-вашему, мы устроили тем из Сан-Диего?
– Ха! По-нашему. Посмотрим, как вы отговоритесь, когда они придут спрашивать, зачем вы пришили их мэра.
Меня затрясло от промозглой сырости, и я как стоял, так и сел. Взял у нее бутыль и выпил кислой кукурузной браги.
– Давай расскажи, что ты слышала.
– Ладно, – сказала она, радуясь возможности посплетничать. – На материке говорят, вы завели мэра и его людей прямо в японскую засаду. – Я кивнул, чтобы она продолжала. – Ага! Теперь он не отрицает. Так что японцы почти всех перебили, и мэра тоже. Они в Сан-Диего злые как черти. Если б не дрались промеж собой, кому занять его место, худо бы вам пришлось. Но сейчас каждая собака в Сан-Диего хочет быть мэром, по крайней мере так говорят на материке, а я им верю. Говорят, там черт-те что творится.
Я отхлебнул еще глоток жуткого зелья, и он упал мне в желудок, как большое железное грузило. В воздухе висела мелкая морось, с края навеса капало.
– Слушай, деревенский, ты в порядке?
– В порядке.
Я свернул тряпье, поблагодарил ее и ушел, торопясь скорее попасть в Онофре и сообщить Тому новость.
В другой дождливый день я торчал у Рафаэля в мастерской и ничего не делал. Я пересказал Тому, что слыхал на толкучке, а Том сказал Джону Николену и Рафаэлю, но никто из них особо не всполошился. Это меня очень успокоило. Теперь я сбыл это дело с рук долой и просто проводил время. Кристин и Ребл сидели поджав ноги под большими окнами, плели корзины и болтали. Рафаэль устроился на низкой табуретке и возился с аккумулятором. На грязном полу валялись детали и инструменты, а вокруг располагались Рафаэлевы изобретения и произведения: трубы, чтобы теплый воздух от печки согревал другие комнаты, маленькая печь для обжига, движок с велосипедным приводом и прочее.
– Трудно с жидкостью, – сказал Рафаэль в ответ на мой вопрос. – Все аккумуляторы, которые были наполненными в день взрыва, давно испорчены. Окислились и потекли. Но, к счастью, на складах сохранились пустые. Они никому не нужны, поэтому продают их задешево. У меня есть знакомые мусорщики, которые пользуются аккумуляторами, они принесут на толкучку жидкость, если я попрошу. Она мало кому нужна, так что покупать ее выгодно.
– Это так ты запустил свою мототележку?
– Ага. Только она не нужна. Обычно не нужна. Мы тихо посидели, вспоминая.
– Так ты услышал нас в ту ночь?
– Не сразу. Я был на Бэзилоне и увидел огни. Потом услышал стрельбу.
Я мотнул головой, стараясь привести в порядок мысли, и переменил тему.
– А как насчет радио, Раф? Ты когда-нибудь пытался починить радио?
– Нет.
– Чего так?
– Не знаю. Наверно,
– Да почти все, что ты у них покупаешь, такое.
– Тоже верно. Я сказал:
– Ты ведь можешь прочесть в инструкции, как работает радио?
– Да я не очень-то читать умею, ты знаешь, Хэнк.
– Я бы тебе помог. Я бы прочел, а ты бы разобрался, что это значит.
– Может быть. Но надо иметь приемник, много деталей, и все равно не факт, что я смогу их собрать.
– Но хотелось бы попробовать?
– Еще бы! – Он рассмеялся. – Ты нашел серебряную жилу на своем пляже? Я покраснел:
– Нет.
Рафаэль встал и принялся рыться в большом стенном шкафу. Я лениво откинулся на подушку, которую подложил под спину, чтоб удобнее было сидеть на полу. Кристин и Ребл работали. Они плели корзинки из старых опавших иголок сосны Торрея, замоченных для большей гибкости в воде. Ребл брала пучок из пяти иголок, аккуратно расправляла и свертывала в маленький плоский кружок, привязывала к нему несколько кусков лески, раскладывала их в разные стороны, как лучи. Следующая пятерчатка расправлялась и накручивалась на первую, на нее следующая. Иголки связывались, получалось плоское донышко. Скоро наоборот требовалось уже по две иголки, потом три. Дальше пучки укладывались один на другой, у корзинки появлялся бортик.
Я поднял готовую корзинку и стал ее рассматривать, покуда Ребл протаскивала между иголками леску. Корзинка получилась крепкой. Каждая иголка казалась витком шнура, так плотно пятерчатки подходила одна к другой. Четыре ряда иголок, идущие по бокам, изгибались буквой S, повторяя форму корзинки, которая сперва расширялась, потом снова сужалась. Сколько терпения нужно, чтобы вплести каждую иголочку на место! Сколько сноровки! Я уронил корзинку на пол, и она спружинила – вот какая крепкая и упругая! Глядя, как Ребл пропускает леску через две иголки в заранее приготовленную петельку, я подумал, что моя задача – вроде этой. Когда водишь карандашом по бумаге, пытаешься связать слова, как Ребл связывает иголки, в надежде получить некую форму. Вот бы книга у меня вышла такая ладная, цельная и красивая, как корзинка у Ребл! Но об этом, конечно, нечего и мечтать.
Ребл подняла глаза, увидела, что я на нее смотрю, и смущенно рассмеялась.
– Ужасная скука их плести, – сказала она. Кристин кивнула в знак согласия, изо рта у нее выпала мокрая сосновая иголка.
На следующее утро тучи немного разошлись и можно было бы выйти на лов, но море волновалось так сильно, что не удалось вывести лодки. Закончив писать в книге, я пошел на обрыв и увидел старика – он прятался от ветра за выступом берегового обрыва.
– Эй! – окликнул его я. – Что ты тут делаешь?
– Гляжу на волны, разумеется, как всякий не лишенный чувств человек.
– Ты хочешь сказать, глядя на волны, человек обнаруживает чувства?
– Чувства или чувствительность, хе-хе.
– Не понял.
– И не надо. Взгляни на эту волну!
Волны набегали с юга и вставали высоченной стеной от одного края пляжа до другого. Их было видно издалека: выберешь волну на полпути от горизонта и следишь, как она бежит к берегу, вырастая, пока не превратится в серый утес, бегущий навстречу нашему бурому. В пенистом подножии такой громадины человек показался бы куклой. Когда гребень переливался через край, вся волна с грохотом рушилась, брызги взлетали выше, чем был гребень, обрыв под нами заметно содрогался. Пена захлестывала пляж. Потоки бежали по песку, чтобы отхлынуть к следующей волне. Мы с Томом сидели в белой соленой дымке и перекрикивали рев прибоя.