Дикие пчелы

Басаргин Иван Ульянович

– Ежели уж по чести, то и в той охоте я не тронул Дьявола-то, – проговорил Федька Козин и рассказал, как к нему вышел Дьявол и как обнял его лапами, в бороду лизнул. – Рази же после всего можно поднять руку на такого пса? Пришел вот. Праведное дело сотворил. Неприкаянная душа. Все его клянут, а он ить к людям тянется.

– Не забулгачил бы опять. Не привел бы в зиму волков.

– Сложна, может быть, и душа собачья. Кто ее проведал? А? Никто.

– Мужицкая – сложнее. Розов за гроши продался Безродному, сподличал. Безродный хапает что можно… – говорил Ломакин. – Розов за ним тянется. А ить конец каждому будет. Злое дело никогда без

кары людской не проходило.

В ночь Безродный ушел на солонцы за изюбром. С вечера звери не пришли, утра не стал дожидаться, в полночь возвращался домой. Увидел коней возле овсов Гурина – пастух спал в шалаше, – взял да и загнал табун в овсы. Хоть маленькой, но местью решил наказать Гурина.

С пантовки шел Ломакин и все видел. Решил не выгонять коней. Потрава дороже обойдется Безродному, чем цена овсам. Утром взял понятых. Овсы были стравлены и помяты. Вернулись. Ломакин ударил в колокол на сходной площади, собрал народ. Там все и рассказал людям. На сход вызвали Безродного и Розова: они по зову колокола не пришли. Первый заговорил Ломакин:

– Люди, мы вырвали своей дружбой Федора Козина из кутузки. Знать, есть в нас сила. Так покажем ту силу еще раз. Безродный потравил нароком гуринский овес. Розов – его же овец. Пошто они так сделали? А пото, что Гурин чист перед людьми и богом. Это их злит. А они во злобе своей пакостят Гурину.

– С чего ты взял, что я стравил волками гуринских овец? – вскипел Розов.

– А с того, что на твоем огороде работник нашел лапы Волчка, а у одной лапы не было когтя. Твоя работа. Нам долго говорить недосуг. Так и порешим: сегодня Розов сгонит Гурину десять овец. Безродный заплатит за потраву овса сто рублей да за подлость – сто. Значит – двести. Голосуем, други.

– Я не травил овес. Это надо доказать! – рванулся из толпы Безродный, но его окружили, не дали уйти. И все молча, без крика. Лишь глаза людей выдавали то, что накипело в их душах.

– Так, господин Безродный, платишь ли ты за потраву и подлость? – тихо спросил Ломакин.

Безродный сквозь зубы процедил:

– Плачу. Но это насилие!

– Тогда деньги на кон. Не вздумай юлить. В нашей деревне живешь. Грехов много накопил. Но не все мы можем тебе предъявить. Но знай, что придет такое время – все представим и своим судом предадим смерти.

Безродный шел со схода, сжимая кулаки. Будь его сила, он бы тут же пристукнул Гурина, Ломакина, да мало ли еще кого. Федьку бы повесил на сук вниз головой, пусть посушится. Сколько они ему крови перепортили, и все приходится терпеть. А что делать? Калину убил – от пристава нагоняй. «Хватит! – орал пристав на Безродного, как на мальчишку. – Ты знаешь, ежели бы высшее начальство узнало про это убийство – беда. Сорок человек пришли с ружьями, да еще наши примкнули. Ты думаешь своей башкой что и как? Народ и без того бурлит, того и гляди, все сметет. Если еще кого тронешь – каторга. А теперь гони тысячу за дурость и дуй отселева». Безродный пытался оправдаться, но его оборвал пристав: «Знаю твои замашки. Нишкни! Деньги на стол и больше ни гугу!»

И решил Безродный: надо затихнуть на время, чуть дать слабинку вожжам. На панты повысить цены, сбросить цены на товары. А тут черт дернул с этими конями и овсами.

Дома снова сорвался, чтобы на ком-то излить гнев. Заревел, затопал ногами, разогнал всех работников, накинулся на Груню, но та спокойно ответила:

– Знаешь, Степан, невмоготу мне с тобой жить. Не могу я больше выносить всего. Убью я тебя, Степан!

Ночью заколю ножом – и не пикнешь. А нет, то пристрелю. Ведь я знаю, что уйти мне от тебя – значит убить себя. Я же хочу жить. Ить я света-то белого не видела. То бедность, то богатство, от которого тошнит. Кусок в горло не идет. От всего кровью пахнет. Тошно!

– Я вперед тебя убью!

– Меня ты трусишь убить, Степан! Видела, давно метил, но трусишь. Я и мертвая истерзаю твою душу. Потом сведу тебя с ума.

– Сука ты, а не баба. Другая бы радовалась такой жизни, а ты нос воротишь.

– Ворочу, потому что за каждым грошом стоит чья-то, смерть. Если бы все это нажили мы с тобой по чести, то радовалась бы, а уж любила бы тебя – не обсказать. Завидую нашим бабам: хоть и гнутся на пашнях, работают не покладая рук, но честны, не запятнаны убийством. А я запятнана, хотя бы потому, что живу с тобой. И не каждому скажешь, как тяжка моя жизнь.

– А если я тебя отпущу?

– Отпустишь? Ты уже говорил об этом. Я еще чуток подожду. Чует мое сердце, что скоро Дьявол тебе хрип перехватит. Его видели за околицей. Он по твою смертушку пришел, долги взять возвратился. Ха-ха-ха! – жуткий смех качнул Безродного.

Бросился на Груню, но та выхватила браунинг и спокойно сказала:

– Не мечись. Бить не дамся. Еще шаг – и…

Безродный сник. То, что Груня сейчас не промажет, – не сомневался. Она из этого пистолетика каждый день набивает руку. Не промажет. Круто повернулся и вышел из горницы.

– Так-то лучше. Но про Дьявола не забывай.

Пора сенокосная, тяжкая, нудная, но любит ее мужик. С детства полюбил он эту пору: запах трав, вжиканье кос, крепкий сон под травяной крышей. На покосе и тучки виднее, потому что посматривает на них мужик, как бы тучка не смочила гребь. А уж мечтам… Им конца и края нет. Хорошо после обеда прилечь в тени, слушать перезвон кузнечиков, щебетание птиц, на опаленном солнцем лице чувствовать тихую ласку ветра. Задремать. Уснуть освежающим сном. Пусть звенят кузнечики, бежит своей дорогой Земля, несет мужика в царство радости. А потом, после сна, отбил косу и пошел махать да поигрывать ею. Послушно ложатся к ногам травы, позади ровные прокосы. А здесь, в Приморье, травы душистые; бывает, и с полынной горечью. Но где такие травы, где такая жизнь, чтобы чуть-чуть, да не горчили?…

Розов первый ушел на свой покос. Решил пока построить шалаш, а уж потом привезти сюда семью и работников. Заодно и травостой посмотреть. А травостой был на загляденье: пырей в рост, разнотравье выше колена. Не удержался, сделал прокос, другой, третий. Сгоношил шалаш, а тут и ночь пришла. Забрался в шалаш, заснул. А с полуночи начали наползать на звезды тучи, пошел дождь. Вначале робкий, а потом разошелся, разгулялся и полил тугим потоком. Речки в этих горах, как говорят мужики, уросливые, враз вспенились, ключик вышел из берегов и затопил шалаш. Розов проснулся оттого, что под его бок затекала вода. Собрал свой скарб и бросился в сопку. Там до утра дрожал под дождем и ветром. Чуть свет бросился к реке, а ее не узнать: взбурлила, катила вскачь свои воды, гремела перекатами, норовила выйти из берегов. Лодка болталась, привязанная к кусту, вот-вот затопит ее. Прыгнул в лодку, вычерпал воду, оттолкнулся шестом и погнал ее к другому берегу. А тут наперерез коряга. Хотел увернуться – не успел, коряга ударила в борт, и Розов полетел в кипень диких волн. Плавать он не умел и тут же начал тонуть, шлепал по воде руками, орал: