Дикая слива
Шрифт:
Расписные колонны, высокие, как небесный свод, потолки, лотосовые пруды, обвитые глицинией камни! Аромат благовоний, шелест дорогого шелка и ласка нежного атласа! Тао грезила наяву. В те минуты ей казалось, что для счастья не нужно большего.
Остаток дня она провела с сестрой, стараясь быть доброжелательной, ласковой и внимательной. Тао даже подержала на руках племянника, хотя терпеть не могла маленьких детей.
Скрепя сердце она смирилась с тем, что им с Юном пришлось ночевать в помещении для слуг. Однако на следующее утро, когда Киан и Мэй отправились к гадателю, взяв Айсина, Тао испытала
Будущий наместник Гуандуна и его жена. Маньчжурские туфли на толстой подошве, которые она недавно начала носить, увеличивали ее рост и придавали фигуре твердую осанку. Большие проницательные глаза, аккуратный нос, сочные губы, густые волосы, а главное — ощущение пленительной свежести, витавшее вокруг нее, словно аромат весны, делали Мэй неотразимой.
Ей удалось вскарабкаться на невидимую вершину, а Тао — нет. Вернее, Мэй не вскарабкалась, а взлетела на крыльях любви. Наивная девушка, заплатившая за свободу незнакомого человека всем, что у нее было, и получившая в награду то, о чем не смела даже мечтать.
Тао никогда бы не вышла за Юна, даже без памяти влюбившись в него, если б он не был братом пусть и не совсем настоящего Киана Янчу. Теперь оказалось, что она обрекла себя на лишние душевные муки.
Вопреки представлениям большинства смертных самый известный предсказатель Кантона жил в простом глинобитном доме, где не было ничего, кроме большой курильницы, потрепанных циновок, простейшей кухонной утвари и многочисленных предметов для гадания.
Этот неопрятный старик принимал всех, богатых, нищих, здоровых, больных, праведников и преступников, и брал с них только то, что они могли заплатить. Иногда он отказывался говорить, и тогда на свете не существовало пытки, способной принудить его изрекать ложь или правду.
Когда, посмотрев на Мэй, предсказатель перевел взгляд на Киана, тот ответил:
— Это моя жена. У меня нет от нее тайн. Говорите при ней.
От запаха благовоний кружилась голова, но прорицатель не спешил. Он долго тряс сосуд с гадательными бамбуковыми палочками и еще дольше разглядывал их, когда они упали на землю.
— У вас, господин, было две супруги. Одна из них мертва. Все остальное тоже двоится: ваше имя, судьба. Если б вы показали мне ваш портрет, я сказал бы, что, вопреки правилам, на нем есть тень [15] . Что это, я не могу объяснить, но, возможно, вы знаете сами. А вот одна из золотых поминальных табличек, стоящих в семейном храме, пуста: в ней не живет дух.
15
Древние китайские обычаи запрещали наносить на портрет тень, его следовало писать оттенками одного тона.
Киан затаил дыхание.
— Почему?
— Потому что этот человек жив.
— Кто это?!
— Точно не знаю, возможно, маленький мальчик.
— Мой сын?! — вырвалось у Киана.
Гадатель смотрел непонимающе, и молодой человек пояснил:
— У меня был еще один ребенок. До сего момента я был уверен в том, что он погиб.
Старик молчал, и Киан воскликнул:
— Что же мне делать?!
— Человек есть зеркало всех вещей. Только ему в этом мире дается свобода стать кем угодно,
— Скажите, что ждет этого ребенка? — спросил Киан, указав на Айсина, которого держала Мэй.
Гадатель ответил уклончиво:
— Человеческая судьба есть плавка куска металла в печи, называемой жизнью. Пока, глядя на твоего сына, я могу сказать лишь то, что это материал, годный для того, чтобы из него получилось что-то стоящее.
Услышав это, Мэй побледнела. В словах предсказателя ей послышалась неясная и вместе с тем зловещая угроза.
Киан был намерен щедро расплатиться, но старик сказал:
— Я ничего не возьму.
— Почему?
— Потому что вы, господин, стоите на грани того, чтоб потерять все, что имели.
Как ни странно, Киан не обратил внимания на его слова. Выйдя на улицу, он схватился за голову.
— Подумать только, ведь я мог бы отдать приказ искать Айсина! Как мне сделать это теперь?!
— Айсин здесь, — прошептала Мэй.
— Это Ан, которого мы выдаем за Айсина.
— Тогда кто ты?
— Этого я не знаю.
— А я?
Киан порывисто обнял ее.
— Ты всегда была Мэй, мэйхуа, цветущей сливой, была и останешься ею.
Они молча пошли по залитым солнцем улицам, напоминавшим гигантскую золотую паутину, а на следующий день уехали из Кантона. Тао и Юн отправились с ними.
Сестры поселились вместе, Тао назначили служанкой Мэй, но та уверяла, что это всегда будет только видимостью. Юну пришлось отправиться на работу: он разрабатывал землю для новых княжеских садов вместе с сотней других китайцев. Он потерял возможность видеться с Куном и редко встречался с Тао.
Свидания с женой могли случаться чаще, если бы Тао стремилась к этому. Однако поняв, что поставила не на ту лошадь, она стремилась избавиться от Юна, благо это оказалось делом несложным. Его ни за что не впустили бы в княжеские покои, а она могла сослаться на то, что ей запретили выходить.
Вопреки ожиданиям, Тао не чувствовала себя счастливой. Ее снедала зависть, заставлявшая по ночам терзать подушку и метаться на постели, как на раскаленной сковородке.
Мэй любила Киана, а он любил Мэй. Она была кормилицей (а на самом деле и матерью) его единственного сына. Окружающие делали вид, что ничего не знают об их связи, а потерявшие осторожность любовники почти не скрывали своих отношений. Когда старый князь умрет, Киан унаследует его титул и все состояние, а после наверняка объявит Мэй законной супругой. Но и тогда он не сможет признать Юна братом. А Тао так и останется прозябать в тени старшей сестры.
Отныне Тао было недостаточно блаженствовать под дождем цветочных лепестков, наслаждаться трелями птиц, восторгаться диковинными яствами и внимать ласке дорогих тканей. Она желала поклонения, любования и власти, того, чего Мэй в силу природной бестолковости и непростительной скромности не сумела завоевать.
Окажись Тао на месте свой сестры, она бы немедля воспользовалась своим положением. Ей и в голову не пришло бы бояться старухи Сарнай! Она бы мигом сделалась несгибаемой, суровой, холодной и заставила бы всех плясать под свою дудку!