Дикая магия

Уэллс Энгус

Пять воинов встали вокруг узников и, грубо подталкивая, заставили их идти следом; оставшиеся трое расстреножили лошадей и повели их в поводу.

Молчание было угрожающим. Тишину нарушало лишь похрустывание кожи и глухое постукивание копыт. Джессериты вели их на скалу. К северному подножию Дагган-Вхе, решил Каландрилл. Когда он успокаивал Ценнайру, то сказал первое, что пришло в голову, но сейчас понял, что оказался прав: если бы джессериты на самом деле намеревались убить тех, кто посягнул на их земли, они бы наверняка сделали это ещё подле костра. С другой стороны, если бы среди безликих воинов был сам Рхыфамун, он бы уничтожил их на месте. По причинам, которые Каландрилл

не понимал, им сохранили жизнь. Чтобы потом казнить? А может, джессериты задумали что-то другое? Он не знал, но то, что они ещё живы, вселяло надежду.

Неловко передвигаясь со связанными руками, он размышлял только об этом.

Скоро они вышли на площадку, где их ждали спутанные снаряжённые лошади. Воин, стороживший животных, приветствовал предводителя. Вождь крикнул что-то на незнакомом языке, воин подвёл к нему коня и упал на колени, позволяя предводителю встать ему на спину, как на ступеньку. Ещё один гортанный приказ, и узников разоружили, грубо посадили на коней, руки привязали к лукам седла, а ноги — к стременам. Ценнайру водрузили на сивого мерина за спиной у Кати и связали женщин за пояса. Джессериты тоже вскочили на лошадей, подхватили под уздцы животных, на которых сидели узники, и тронулись вперёд.

Они явно знали дорогу или обладали сверхчеловеческой способностью видеть в темноте. Как бы то ни было, процессия быстро двигалась вперёд по каменным лабиринтам и каньонам у подножия северного склона Кесс-Имбруна. Там, где тропинка позволяла, джессериты пускали лошадей рысью, там, где она поднималась вверх, переходили на быстрый шаг.

Когда они поднялись чуть повыше, дорогу им осветила луна. Ночь стояла ясная и безоблачная: лента Кровавого пути резко поднималась вверх. По такой тропинке человеку со связанными руками подняться нелегко. Каландрилл сжал зубы, пытаясь побороть приступ страха и убеждая себя в том, что странные молчаливые люди не желали — по крайней мере пока — его смерти. Но от этого ему не стало легче, и он попытался забыть о мрачных мыслях, внимательно изучая незнакомцев.

На чёрном отполированном металле доспехов на груди и спине выделялись жёлтые символы. На доспехах лошадей Каландрилл заметил такие же рисунки. Скорее всего, эмблема клана. Но у предводителя, помимо этого, был ещё один рисунок, видимо соответствующий его положению.

Каландрилл попробовал расслабиться, крепко обхватывая спину гнедого коленями. Конь его покорно шёл за маленькой лошадкой джессерита. Их животные были чуть выше пони, но они уверенно шли вперёд, несмотря на головокружительный подъем, словно по пологому холму, не обращая внимания на бездонные пропасти, которые лунный свет то и дело выхватывал то с одной, то с другой стороны тропинки. Мерный перестук копыт служил аккомпанементом для вздохов ветра. Других звуков Каландрилл не слышал. Стражи их не произнесли ни слова. Да и пленники под угрозой физической расправы молчали.

Сидя за Катей, Ценнайра все ещё думала о том, чтобы разорвать путы и соскочить с сивого мерина. Но все же отказалась от этой мысли, отчасти из опасения, что лошадь тоже упадёт и тогда они все полетят в пропасть, зияющую в нескольких шагах от неё. И хотя она не погибнет, но может сильно покалечиться. Ценнайра понимала, что смерть не возьмёт того, у кого нет сердца в груди. Но при падении она может переломать себе кости и тогда будет беспомощно валяться на дне Кесс-Имбруна. А уж что станет с её красотой — и подумать страшно. Более того, ни о каком союзе с Каландриллом нельзя будет и мечтать. Приняв все это во внимание, она решила остаться в роли смертной женщины, разыгрывая из себя беспомощную узницу. Там видно будет.

При необходимости

она бежит и позже, а пока подождёт.

Брахт, у которого от удара, свалившего его на землю, все ещё кружилась голова, думал только о том, как бы удержаться в седле: спина вороного так ходила под ним, что ни о чем другом он не мог размышлять. Конь, возмущённый тем, что его ведут в поводу, грыз удила и раздражённо храпел, прижимая уши и дёргая головой. Керниец всячески успокаивал животное, обхватывая его коленями и мыча ему в ухо невнятные слова. Он прекрасно понимал, что, если коню удастся освободиться, он неминуемо набросится на более мелких лошадей, шедших впереди и сзади, и в этой неразберихе свалит его в пропасть.

Брахт ничуть не сомневался в том, что джессериты убьют его — вражда между кочевыми племенами Куан-на'Фора и обитателями Джессеринской равнины имела столь давние корни, что уже стала традицией. Он полагал что жизнь им оставили только для того, чтобы подвергнуть мучительной смерти, к удовольствию недругов. Если верно то, что слышал он о людях сей запретной земли, то они мало чем отличаются от зверей; они самые настоящие дикари, которым доставляет несказанное удовольствие пытать узников. Ещё хуже, если их превратят в рабов, ибо рабов мужского пола джессериты оскопляют. Брахта передёрнуло.

Он напряг ноги, связанные ремнём под брюхом коня, сжимая седло бёдрами, и искоса взглянул на Катю, следовавшую за ним. Она с рабством не смирится и не станет игрушкой в руках племенных вождей джессеритов. Она скорее умрёт.

Эта мысль, как и надежда на то, что, пока он жив, ещё существует возможность догнать и победить Рхыфамуна, удержали его от того, что он непременно бы сделал, останься он один. А будь он один, позволил бы жеребцу делать, что ему угодно. Разозлил бы коня, чтобы тот захватил с собой в пропасть парочку джессеритов. Однако сейчас оставалось лишь успокаивать животное.

Пока Брахт будет цепляться за жизнь.

Катя была сбита с толку. Кроме того, что рассказывал ей Брахт, она о джессеритах не знала ничего. Рассказы кернийца не вселяли в неё надежду. И все же эти странные воины, несмотря на грубость, с какой обращались с узниками, до сих пор не причинили им вреда. Они появились из ночи так неожиданно и тихо, что походили на призраков. Катя проснулась от возгласа Брахта и тут же схватилась за эфес сабли, но, прежде чем успела вытащить её, руки её оказались прижаты к телу, а в следующую секунду опутаны были и ноги. Она видела, как Брахт вскочил, но тут же рухнул на землю, опутанный с ног до головы со свистом вылетевшими из чёрной тени верёвками. Когда он попытался подняться, закованная в латы рука повалила его опять на землю. Но это было единственное насилие, к которому прибегли джессериты.

Она не понимала, почему им оставили жизнь. Судя по рассказам Брахта, джессериты убивали чужеземцев на месте. А эти почему-то решили взять их в плен. Почему? Зачем?

А если таков приказ Рхыфамуна? — вдруг подумала она, и кровь застыла у неё в жилах.

В новом теле колдун мог приобрести определённое положение среди джессеритов и теперь велел приспешникам взять преследователей живьём. Вполне в духе Рхыфамуна: ему доставит удовольствие поизмываться над ними перед смертью.

Но если так, то возникало сразу несколько вопросов. Рхыфамун должен был объяснить джессеритам, что он знает о преследователях. А как, если не при помощи магии? Но в таком случае, пыталась размышлять она как можно спокойнее, он разоблачит себя. А насколько джессеритские колдуны готовы принять его? Если её подозрения верны, то они оказались готовы. А это значит, что их испытанию пришёл конец и Рхыфамун победил.