Дикари
Шрифт:
— Черт, — я слышу, как Маркус подходит ко мне сзади, его рука опускается на мое плечо и заставляет меня осознать, что я стою на коленях.
Я тянусь к ней, хватаясь за ее идеальную, нежную ручку, не в силах поверить в то, что вижу. Она не может быть мертва, не тогда, когда я только что нашел ее. Моя рука сжимается вокруг ее, раскаленный гнев прожигает меня насквозь. Она выглядит так, словно умерла всего несколько дней назад, и осознание этого вызывает настоящую агонию в моей груди.
У меня щиплет в глазах, такого чувства я никогда раньше не испытывал, и я ничего
— БЛЯДЬ, — рычу я, это чувство давит на меня, чувство, которого я не испытывал с той ночи, когда мой отец ворвался в замок и прострелил ей грудь. Тогда она должна была умереть. Я смирился с этим, но она была жива все это гребаное время, а я оставил ее здесь гнить, оставил в руках моего отца, слишком подавленный горем и гневом, чтобы даже сомневаться в этом.
Я подвел ее. Я подвел ее и, черт возьми, никогда себе этого не прощу.
Рядом со мной раздается прерывистый вздох, и я чувствую присутствие Шейн, словно гребаный маяк, зовущий меня.
— Как? — Я тяжело дышу, слова застревают у меня в горле.
Она придвигается ближе, и это каким-то образом делает боль чуть более терпимой. Она опускается на колени, глядя на Фелисити сверху вниз, как будто они лучшие подруги. Она протягивает руку и убирает с ее лица спутанные пряди волос, обнажая впадины на щеках, которые когда-то были полны жизни.
— Твой отец все это время держал ее взаперти, — начинает Шейн, понижая голос до шепота, пытаясь выдавить из себя слова. — Это случилось в ту ночь, когда меня привезли сюда. Она была здесь совсем одна, у нее уже начались роды. Она кричала. Я никогда этого не забуду. Я была заперта в другом конце подвала, но я не могла игнорировать это. Они были наверху, вели себя так, как будто ничего не происходило, и я…
Она замолкает, понимая, что есть более важные вещи, которыми ей нужно поделиться прямо сейчас.
— Я вырубила одного из охранников… того, которого ты только что застрелил снаружи, и я помогла ей. Она была так напугана. Она не хотела тужиться, потому что знала, что сделает твой отец в ту же секунду, как родится ребенок.
Ужас пульсирует во мне, и моя грудь опускается, опасаясь худшего.
— Мой малыш, — выдыхаю я, чувствуя это глубоко внутри. Он ушел. Мой отец убил бы его у нее на глазах, прежде чем убить ее, просто чтобы развлечься.
— Нет, — выпаливает Шейн, беря мою руку в свою и прижимая ее так близко к своей груди, что я чувствую учащенное биение ее сердца под ней. — Она родила прекрасного маленького мальчика, Роман, — говорит она мне, и ее глаза наполняются слезами, когда она вспоминает волшебный момент. — Он был идеален, и, черт возьми, у него были хорошие легкие. Фелисити, — продолжает она, делая паузу на мгновение, чтобы прийти в себя. — Она держала его на руках, и, видеть, как она смотрела на своего сына — это было самое прекрасное, что я когда-либо видела.
Мое сердце сжимается, и агония разрывает меня, как никогда раньше. Я никогда не был так чертовски ревнив. Я бы с удовольствием стал свидетелем рождения моего сына, был бы здесь, когда он появлялся на свет, и увидел
— Прекрати ходить вокруг да около, — требую я. — Выкладывай начистоту. Что, черт возьми, произошло?
Брови Шейн хмурятся, и я вижу страх в ее глазах, желание спасти меня от того, что она собирается сказать, но она знает, что мне нужно услышать это так же сильно, как и моим братьям.
— Через несколько минут после рождения твоего сына у Фелисити началось кровотечение. Кровь была просто… повсюду. Я не могла ее остановить, не могла ее контролировать. Она просто продолжала течь, и я запаниковала. Я ничем не могла ей помочь. Клянусь, я пыталась спасти ее, но тут просто… ничего не было, — говорит она с тяжелым рыданием, сжимая мою руку, как будто это волшебным образом уймет боль. — Я ничего не могла сделать, кроме как смотреть, как она умирает, держа твоего сына на руках.
Мой взгляд задерживается на теле Фелисити, и чем дольше я смотрю, тем тяжелее становится.
— Она была напугана? — Спрашиваю я, противореча своим эмоциям, радуясь, что она умерла от осложнений при родах, а не от руки моего отца. — Когда она умирала. Она была напугана?
Шейн качает головой.
— Я так не думаю, — бормочет она. — Она беспокоилась о ребенке. Это все, что имело для нее значение. Она была в ужасе от того, что случится с ним, когда он будет расти в этом мире, но я заверила ее, что с нами он будет в безопасности. Я… я не могу точно говорить за нее, но я думаю, что она была почти рада уйти, что для нее все наконец закончилось.
Слова Шейн убивают меня сильнее, чем она когда-либо могла себе представить, мысль о том, что Фелисити так долго терпела этот ад в руках моего отца и меня не было рядом, чтобы спасти ее. Что она подумала обо мне?
Леви подходит ближе, становясь прямо за спиной Шейн, его рука опускается ей на плечо.
— Где ребенок, Шейн? — спрашивает он, задавая единственный вопрос, на который я чертовски боюсь услышать ответ. — Что с ним случилось?
Шейн смотрит на меня, в ее глазах снова появляются слезы.
— Я пыталась остановить его, — говорит она, задыхаясь от рыданий, которые застревают у нее в горле. — Но твой отец… он… он…
Мои глаза закрываются, когда всепоглощающее горе овладевает мной. Ранее она сказала, что с ним все в порядке, но я не поверю этому, пока не услышу, что именно произошло.
— Выкладывай, — рычу я, смесь разочарования, вины, страха и опустошения создает отвратительную смесь.
— Он был здесь все это время, наблюдал, как она умирает, и он просто… он ничего не делал, только смотрел, — плачет она, слезы текут по ее окровавленному лицу. — Я пыталась убежать с ребенком, но он преградил мне путь. Мне некуда было идти, и он… Он одолел меня. Он забрал ребенка и пообещал, что использует его как оружие против тебя. Клянусь, — добавляет она, ее неистовые рыдания разрывают мое и без того разбитое сердце. — Я держалась за него так долго, как могла. Твой сын… его больше нет. Твой отец забрал его, и я не знаю, где его искать.