Дикарь
Шрифт:
— Что еще?
— Еще… пожалуй, нам удалось сделать его иммунным к подавляющему большинству ядов. Да, в случае отравления боеспособность образца упадет, но здесь уж ничего не поделаешь. Что касается энергетических воздействий, то вновь же, мы попытались снизить порог восприятия, но насколько удалось, сказать сложно. Здесь многое связано с внутренней гармонизацией структуры, а без энергетических потоков добиться её просто-напросто невозможно! Вы же понимаете, что подобное искусственное создание не способно существовать
— Понимаю. Что ж, я вами доволен, магистр Годрус.
— Благодарю.
— И когда я смогу забрать… образец?
Он Миха! У него имя есть! Миха! И никакой не образец!
— К сожалению, не так скоро как вам, верно, хотелось бы.
— И все-таки?
— Первый этап завершится через несколько дней или десятницу, самое большее. Однако затем потребуется время, чтобы образец свыкся с обновленным телом. Да и обучить его следует.
— Обучить? Вы говорили, что он сохранит разум!
— Несомненно, господин. Однако это, если вы помните, разум дикаря-вилколакиса. Не сомневаюсь, что он был неплохим охотником, но вам ведь нужен не охотник? Вам нужен тот, кто умеет обращаться с оружием. Тот, кто знает, как убивать и как защищать. У меня на примете есть подходящие учителя. Пара месяцев, и они сделают из него, если не человека, — магистр мерзенько хихикнул, — то всяко годное его подобие.
— А привязка?
— Тоже состоится в несколько этапов. Вы привезли с собой кровь?
— Как вы и просили.
— Отлично. Тогда позвольте… нет, вы сами, я просто открою ему рот.
Миха стиснул зубы, но между ними, выдавив пару, просунули какую-то железяку.
— Силен. Не волнуйтесь, господин. По завершении ритуала в мире не найдется существа, более преданного вам.
В горло полилось что-то горячее.
И сладкое.
Настолько сладкое, что боль отступила, и Миха даже почти вспомнил, кто он есть.
— А теперь повторяйте за мной. Нам удалось получить его истинное имя, хотя он и сопротивлялся, но мои помощники знают свое дело.
Миха жадно облизал губы, хотя что-то подсказывало, что не стоило вот так доверять ублюдку.
Ублюдкам.
Над головой зазвучал голос. И слова, им произносимые, были незнакомы. Но слова эти зачаровавывали. Миха слушал. Один голос.
Другой.
Слушал и… имя так и не назвали. Странно.
Простое ведь.
Тягучие голоса труб проламывали утренний туман, разрывали его на клочья, которые все одно не спешили таять. Цеплялись за острые шпили. Расползались по крышам, по стенам, и только после падали на мощеные белым камнем дороги.
И следом за туманом таяли прочие звуки.
Великий Мазатлан, Благословенный город, замер за мгновенье до удара гонга, который возвестил бы начало нового дня. И вот, облаченный в белые, знаком траура, одежды, Верховный жрец поднялся на вершину пирамиды,
Руки жреца опали.
И повинуясь знаку, немой раб, прикованный к гонгу навеки, ибо такова была воля Богов, потянул за веревку. Било качнулось, отклонившись сперва нехотя, не желая расставаться с тишиной, но вот огромный язык его коснулся бронзы.
Жрец поморщился.
Столько лет прошло, столько исполнено ритуалов, а он все никак не привыкнет к этому вот, первому удару, пробирающему, казалось бы, до самых костей.
Он посмотрел на небо.
Поморщился.
День ожидался до крайности неприятным. Но все же открывал ряд возможностей, над которыми Верховный думал в последние дни.
И месяцы.
И с той самой минуты, как стало очевидно, что не спасут темноокую Милинтику ни молитвы, ни жертвоприношения, ни даже богопротивные зелья, сотворенные магами Иштцу.
— Господин, — слуги появились беззвучно, чтобы помочь разоблачиться. Жреческое убранство было, вне всяких сомнений, роскошно, ибо таков обычай, но тяжело.
Слишком уж тяжело.
Или еще не слишком? Он наклонился, позволяя снять с головы венец, отлитый из золота и украшенный огненными камнями. Сам, сдерживаясь от желания просто содрать, снял воротник, сложенный из узких пластинок.
Уложил на деревянного болвана.
Отправились в шкатулку ритуальные браслеты. И жрец пошевелил пальцами, с наслаждением избавившись и от колец. Порой ему казалось, что он вовсе избавляется от шкуры, роскошной, золотой, но такой неимоверно неудобно.
Он с благодарностью принял чашу ледяной родниковой воды.
Прополоскал рот.
Вздохнул.
День начался. А стало быть… жрец развел руки в стороны, и слуги поспешно обернули вокруг чресел его мягкое полотнище. Подали тунику траурного белого цвета, расшитую белой же нитью. Скрепив ткань золотыми розетками, они аккуратно разгладили складки, чтобы после набросить на плечи золотой плащ.
— Все готово? — Верховный поморщился, пусть бы и Малый венец весил раза в три меньше парадного, но носить его предстояло весь день.
Он сам надел его.
Бросил взгляд в зеркало, в котором отразились и тени слуг, и верный Нинус.
— Готово.
— Путь?
— Выстлан лепестками цветов. Ладья украшена белыми фрезиями. Покрывала расшиты ими же. Вышивальщицы закончили работу в полночь, так что времени хватило.
— Хорошо.
И кто скажет, что не прав он был, готовясь к церемонии заранее? Пусть потихоньку, исподволь, дабы никто не усмотрел в этой предусмотрительности опасного. Но ведь в ином разе разве вышло бы успеть все?