Дикарь
Шрифт:
Задолго до рассвета вернулись юные разведчики вместе с казаками в деревушку.
Мануиленко не спал и ждал их у дверей занимаемой им халупы.
— Здорово, молодцы! — радостным бодрым голосом приветствовал он возвращающуюся с нагруженной телегой молодежь и казаков.
— Здравия желаем, ваше благородие! — отвечали заодно с удальцами и юные бойскауты.
— Доложу непременно корпусному командиру о вашей заслуге, — сияющий от радости, несколько раз повторил офицер.
— Благодарю вас, господин сотник, от имени всех моих товарищей, — ответил Марк, как старший в «Зоркой Дружине».
Телега была немедленно
— А это для вас, господин офицер, — достала со дна телеги какой-то сверток Маша и протянула сотнику. — Утащила из-под носа у германцев.
В свертке оказались — пирог, жареная курица и еще что-то.
Мануиленко невольно улыбнулся и погладил по голове девочку. Он предложил закусить всем вместе, и на это предложение члены «Зоркой Дружины» не могли не согласиться. Здоровые, молодые желудки, остававшиеся впроголодь за полутора суток скитаний по лесам и болотам в поисках за неприятелем, властно заявляли о себе, и молодежь с завидным аппетитом вместе с Мануиленко мигом уничтожили захваченные припасы. А когда сырая осенняя ночь вывела не менее сырое и дождливое утро, — сотня Мануиленко и «Зоркая Дружина» были уже далеко от польской деревушки, куда с часа на час неминуемо должны были вступить враги.
ГЛАВА X
«Зоркая Дружина» действует
— Еще с полчаса ходьбы и мы у места.
— Мне, кажется, что мы не туда идем.
— Не может быть… В этом направлении ясно слышна была пальба.
— Как странно, а зарево с востока.
— Это горит какой-нибудь фольварк.
— Ты устала, Маша? Может быть сделать привал?
— Нет, нет! Я могу идти, не надо останавливаться из-за меня…
Черные глаза девочки с мольбою обводят взглядом окружающих.
Уже около двух месяцев скромно и тихо действует «Зоркая Дружина» и уже не мало пользы принесла русским передовым отрядам. Ловко крадучись по местности, кишащей неприятелем, она выслеживала расположение и направление врага, разузнавала его намерения, донося обо всем ближайшим нашим частям. Молодые добровольцы, однако, не довольствовались разведочной службой. Они несли также и санитарные обязанности: разыскивая раненых, оказывали им первую помощь и помогали добираться до перевязочных пунктов.
Маша не отставала от своих друзей. Она научилась перевязывать раны, накладывать бинты и повязки, но для этого у неё оставалось немного времени, так как на её обязанности лежало продовольствование «Дружины» — приготовление чая, завтрака, обеда, ужина и прочего. Пользуясь коротким привалом где-нибудь в оставленных окопах или покинутой халупе, девочка, пока спали её друзья, стирала их белье или чинила им одежду. Выносливая и сильная, она не доставляла никому хлопот и пользовалась общей любовью.
С трогательной заботливостью относились к ней члены «Дружины». Они отдавали ей лучшие куски, несли ее на руках, когда она уставала; уступали ей удобный уголок на привалах. Особенно проявляли свои заботы к ней Веня Зефт и Лео. Не было у «Зоркой Дружины» основания жалеть и о том, что приняли в свою среду Сережку. Он проявлял какую-то отчаянную смелость; не задумываясь, подползал к самым позициям неприятеля и, высмотрев и вычислив его силы, доносил куда следует. Не раз даже Марк и остальные удерживали Сережку от его безумных похождений.
— С ума ты сошел!
— А, вздор! Семи смертям не бывать, а одной не миновать! — отвечал в таком случае Сережка.
Былого бродягу, воришку и отчаянного забияку положительно нельзя было узнать: он весь горел желанием принести как можно больше пользы своим товарищам и общему делу. Впрочем, у него было с кого брать настоящий пример.
Теперь они пробирались туда, где с самого рассвета слышался гром пушек и высоко над вершинами леса стлались облака густого дыма. Там, как они слышали от беженцев, встреченных по дороге, уже находились германцы, происходил бой, значит есть раненые. А где есть раненые, там далеко не лишними окажутся девять пар рук. Кстати юные дружинники, может быть, сумеют проведать что либо о дальнейших намерениях неприятеля и донести в штаб.
— Вперед же, вперед! — командовал Марк и, окрыленные его бодрым голосом, члены маленькой, храброй дружины шагали вперед, чем дальше, тем быстрее.
ГЛАВА XI
Несчастье
Пани Зося Ганзевская с маленьким сынишкой Кроликом и сестрой Линой, приехавшей к ней из Петрограда погостить, не находила себе покоя.
Германцы с рассветом вошли в город и так внезапно, что Зоя Федоровна или, как ее тут называли, пани Зося не успела выехать с сестрою и маленьким Колею — он же Кролик — в фольварк её мужа, чудесно укрытый в ложбине между двумя лесами и находящийся верстах в 30-ти отсюда. В фольварке пока было бы вполне безопасно.
Но неприятель вошел с такой стремительностью в город, что ни о каком бегстве не могло быть и речи.
Инженер Ян Павлович Ганзевский был потребован вместе с другими влиятельными жителями города в магистрат, где уже заседал германский штаб, и все утро не возвращался оттуда.
Зоя Федоровна была в отчаянии. Лина ныла и плакала все утро, Кролик неустанно звал папу.
По городу разъезжали германские патрули. Здесь и там слышались короткие револьверные и ружейные выстрелы.
При каждом таком выстреле, Зоя Федоровна вздрагивала и прижимала к себе Кролика, а Лина, заламывая руки, стонала на всю квартиру.
— Опять… Боже мой, опять! О, если бы я знала! Если бы я знала, что все так будет, разве бы я приехала сюда! Разве бы я поехала в этот ужас, в этот Содом? И что меня понесло сюда…
Зоя Федоровна подняла свои грустные глаза на сестру.
— Перестань, Лина… II без тебя тяжело. Я не знаю, что с Яном, и мучаюсь этой неизвестностью, а ты еще усугубляешь мои мученья своим нытьем. Хотя бы взяла пример с ребенка… Ты видишь, он держит себя молодцом. Поцелуй меня за это, Кролик, радость моя, — закончила она, протягивая руки к мальчику.
Кролик, у которого в его темно-карих, таких же красивых глазах, как и у Зои Федоровны, стояли слезы, поспешил исполнить желание матери и, крепко обняв её шею маленькими ручонками, прильнул к её груди.
— Но ведь папочка вернется, неправда ли, мамуля? — шепнул он ей на ухо.
— Да, да, вернется, моя радость. Господь будет милостив к нам, — прошептала молодая мать, сжимая в своих объятьях ребенка и утешая его, но сама, однако, плохо веря в свои утешения.
Тяжелый день стал, наконец, клониться к вечеру. Ранние ноябрьские сумерки окутывали землю.