Диалоги
Шрифт:
– Разумеется.
b
– Значит, и терпящий жажду или испытывающий другие подобные вожделения может иногда испытывать их с пользой для себя, иногда – во вред, а иногда и не так и не этак?
– Несомненно.
– Что ж, если зло погибнет, следует ли из этого, что вместе с ним должно погибнуть и то, что не является злом?
– Вовсе нет.
– Значит, вожделения, кои ни хороши и ни дурны, останутся и тогда, когда погибнет зло?
– Очевидно.
– Так вот, возможно ли, испытывая к чему-либо вожделение и страсть, не любить то, что вызывает
c
– Мне кажется, нет.
– Значит, и после исчезновения зла останется что-то дружественное?
– Да.
– Но ведь если зло – причина того, что нечто является дружественным, то после его гибели ничто не может быть дружественным чему-то другому. Коль скоро причина погибла, не может продолжать существование то, чему она служила причиной.
– Ты прав.
– А разве мы не признали, что дружественное дружественно чему-то и по какой-то причине? Мы ведь считали тогда, что причина эта – зло, и именно по причине зла то, что и не хорошо и не плохо, дружественно хорошему.
– Это правда.
– А вот теперь, похоже, обнаруживается какая-то иная причина взаимной дружбы.
– Да, похоже, что так.
d
– Значит, и в самом деле, как мы говорили недавно, вожделение есть причина дружбы, и вожделеющее дружественно тому, к чему оно вожделеет, и тогда, когда оно вожделеет, а то, что мы прежде говорили относительно дружественного, оказывается вздором – словно поэма, изобилующая длиннотами?
– Это возможно.
– Однако вожделеющее вожделеет к тому, в чем оно нуждается [33]. Не так ли?
– Да.
– Значит, нуждающееся дружественно тому, в чем оно нуждается?
– Мне так кажется.
e
– Нуждается же оно в том, чего оно каким-то образом лишено?
– Как же иначе?
– Итак, Менсксен и Лисид, похоже, что любовь, дружба и вожделение оказываются чем-то внутренне нам присущим [34].
Они с этим согласились.
– Значит, коль скоро вы между собою друзья, вы по своей природе друг другу родственны.
– Да, несомненно! – воскликнули они в один голос.
222
– И если, мальчики, – сказал я, – кто-либо из двух вожделеет к другому или любит его, то, следовательно, он не вожделел, не любил бы его и не испытывал бы к нему дружеского чувства, если бы не был каким-то образом родствен любимому – душою ли или неким свойством, привычкой либо особенностью души.
– Несомненно, – отозвался Менексен; Лисид же промолчал.
– Далее, – заметил я, – мы, естественно, должны любить родственное нам по своей природе.
– Да, это естественно, – сказал Менексен.
– А посему подлинно любящему, а не делающему вид, что он любит, любимец должен отвечать любовью. На это Лисид и Менексен едва кивнули, Гиппотал же от радости то бледнел, то краснел.
b
А я, желая пересмотреть сказанное заново, говорю:
– Если нечто родственное отлично от подобного, то, как мне кажется, Лисид и Менексен, мы говорим дело относительно дружбы. Если же подобное и родственное – одно и тоже, нелегко
c
– Конечно, желаем.
– Не предположим ли мы также, что благо родственно всему, зло же, наоборот, чуждо? Или что зло родственно злу, благо – благу, а то, что не есть ни благо ни зло, – тому, что не есть ни благо ни зло?
Они согласились с каждым из членов этого положения.
– Итак, мальчики, – сказал я, – мы снова впали в то недоразумение относительно дружбы, которое отбросили раньше: получается, что несправедливый человек несправедливому и дурной дурному будет таким же другом, как хороший человек хорошему.
– Похоже, что так, – откликнулся Менексен.
d
– Далее, если мы утверждаем, что благое и родственное тождественны [35], разве это не то же самое, что сказать: только хороший человек – друг хорошему?
– Конечно, то же самое.
– Однако припоминаете ли вы, что и по этому пункту мы, как нам казалось, себя опровергли?
– Припоминаем.
– Но как же еще можем мы воспользоваться нашим рассуждением? Не ясно ли, что никак? У меня возникла потребность, подобно мудрым судьям, пересмотреть с самого начала все нами сказанное.
e
Итак, если ни любящие, ни любимые, ни подобные, ни неподобные, ни добрые люди, ни родственные, равно как и все прочее, что мы перечислили, – я уж и не упомню всего, такое этих вещей было множество – если ничто из этого не является дружественным, мне нечего больше сказать.
223
Говоря это, я имел в виду привлечь к нашей беседе кого-нибудь из тех, кто постарше. Но тут, подобно злым демонам, приблизились воспитатели Менексена и Лисида, ведя за собою их братьев; они позвали мальчиков и приказали им идти домой. Было уже позднее время. Мы и все стоявшие вокруг нас хотели было их прогнать, но, поскольку они не обращали на нас никакого внимания и, сердито лопоча что-то на своем варварском наречии, продолжали их звать, нам показалось, что они перепились на празднестве Гермеса и не в состоянии с нами разговаривать [36]; побежденные, мы прервали нашу беседу. Однако, когда они уже уходили, я сказал:
b
– Вот видите, Лисид и Менексен, я, старик, вместе с вами оказался в смешном положении. Ведь все, кто уйдет отсюда, скажут, что мы, считая себя друзьями – я и себя отношу к вашим друзьям, – оказались не в состоянии выяснить, что же это такое – друг.
Перевод С. Я. Шейнман-Топштейн.
В кн.: Платон. Диалоги. М.: «Мысль», 1986
XII. ХАРМИД