Дезертир
Шрифт:
Я прикрыл глаза – читать такое было трудно. Вспомнился старый сырой склеп, обнаженное тело с серебряным крестиком – и страшный обрубок шеи с торчащей желтой костью…
Я так и не понял, что решила всезнающая парижская полиция вместе со своими коллегами из ведомства гражданина Вадье. Расследовать дело не стали, но и закрыть, похоже, не решились. «Дезертирство» вдовы дю Бретон, двадцати девяти лет, из третьего сословия города Ванна, постарались особо не афишировать, однако же копия упомянутого дела была передана лично гражданину Амару.
Выходит,
Я закурил новую папелитку и покосился на внушительного вида бутыль, стоявшую на подоконнике. По уверению того, кто мне ее всучил, в бутыли был настоящий грапп, причем даже не овернский, а марсельский. Но пить не хотелось. Собственно, емкость предназначалась для гостей. Гражданин Вильбоа завтра собирался выписаться из больницы и заглянуть ко мне с визитом, а молодой индеец, оказавшийся ко всему прочему знакомцем Шарлотты Корде, прислал записку, также обещая нагрянуть в гости. Приходилось быть во всеоружии…
Вторая стопка бумаг оказалась куда более внушительной. Неудивительно, ибо речь в ней шла не о скромной сержантской вдове, а о самом гражданине Лепелетье де Сен-Фаржо, чей гипсовый бюст, увенчанный красным каторжным колпаком, стоял справа от входа в зал Оперы.
Биографию якобинского апостола я читать не стал. Достаточно и того, что я помнил. Цареубийца был вовсе не мебельщиком из Сент-Антуана и не медником из Сен-Марсо. Гражданин Лепелетье, владевший дюжиной мануфактур, успел неплохо обогатиться еще при Старом порядке, щедро используя привилегии, предоставлявшиеся Его Величеством французским предпринимателям. Но Сен-Фаржо оказался из тех, кто кусает кормящую его руку.
15 января все того же Первого года Республики гражданин Лепелетье зашел пообедать в ресторацию Феврье, что в Пале-Рояле (в то время уже «бывшем»). Достойного якобинца можно понять – он выполнил тяжкую, но столь нужную Революции работу. Только что гражданин мануфактурщик, вместе с большинством Конвента, проголосовал за казнь «изменника и врага народа» Луи Капета. Неудивительно, что гражданин Лепелетье, приложивший немало усилий, чтобы и остальные обагрили руки в крови Короля, решил утолить голод, правда, не краюхой хлеба с солью, а изысканным раковым супом и мясом по-бургундски.
С супом было покончено быстро, но до десерта дело не дошло. Некий, как было указано в протоколе, «коренастый гражданин с черными волосами и синим лицом…».
Мне показалось, что зрение начинает шалить. Синим лицом? Я протер глаза – все верно. «Синим лицом, небритым подбородком, одетый в широкий камзол…»
Выходила какая-то чушь. Добро, если бы сей документ составил гражданин д'Энваль из племени ирокезов. Но это писал не он, а сотрудник городского комиссариата! Уж там служат люди, знающие цену каждому слову!
Приходилось верить. Итак, «коренастый с синим лицом» спросил у гражданина Лепелетье… Нет, не так. Дотошный чиновник воспроизвел весь разговор –
«– Вы Лепелетье? Вы голосовали по делу Его Величества?
– Я подал голос за смерть.
– Негодяй! Ты мне и нужен!»
Для чего именно, стало ясно буквально в тот же миг. «Коренастый с синим лицом» выхватил саблю «из-под широкого камзола» и проткнул так и не съевшего десерт Лепелетье насквозь. Случившийся тут же хозяин ресторана гражданин Феврье попытался проявить патриотический пыл и задержать коренастого, но получил сильный удар рукоятью сабли по носу, после чего уже ничто не мешало владельцу широкого камзола беспрепятственно скрыться.
Пока граждане якобинцы волочили хладный труп мануфактурщика прямиком в Пантеон, полиция не теряла времени даром. Убийцу опознали – и Феврье, и четверо иных «добропорядочных граждан». Его хорошо знали – Антуана Пари, бывшего королевского гвардейца. Правда, видеть его здесь никак не ожидали, хотя бы потому…
Хотя бы потому, что Антуан Пари, как показали иные «добродетельные граждане», был убит при штурме Тюильри 10 августа прошлого – 1792 – года. Его фамилия была напечатана в газетах, а прах похоронен на Блошином кладбище вместе с остальными защитниками дворца.
Тот, кто составлял бумагу, похоже, испытывал противоречивые чувства. Во всяком случае, я вновь встретил знакомое слово «якобы». Якобы убит, якобы тело выставили в окне второго этажа, где оно пробыло до 13 августа…
А 15 августа Антуан Пари был арестован на набережной Сены патрулем Национальной гвардии. При аресте он оказал сопротивление, более того, грозил, что «еще не все сделал, что должен». Патруль, очевидно газет не читавший, счел задержанного обычным «контрреволюционером» и направил в тюрьму Аббатства, где содержались несколько десятков гвардейцев, уцелевших после резни.
Итак, тюрьма Аббатства. Пари пробыл в ней всего две недели. Допросить его не успели, а потом было поздно, ибо в воскресенье 2 сентября бывший гвардеец встретил свою вторую смерть.
Похоже, тот, кто составлял документ, уже перестал удивляться. Факты, только факты… Вечером 2 сентября толпа осадила конвой, доставлявший в тюрьму три десятка арестованных священников. Сопротивления конвой не оказал, и двадцать девять несчастных были убиты на месте. Сумел скрыться лишь один. В тоне, которым об этом писалось, явно слышалось сожаление. Итак, двадцать девять убиты, один бежал – а толпа, почуяв кровь, бросилась к тюремным воротам.
Далее шла выписка из показаний некоего Станисласа Майара. Сей гражданин, в свое время, оказывается, лично зарубивший коменданта Бастилии, теперь возглавил революционную «тройку», решившую разобраться с заключенными в тюрьму Аббатства «аристократами». Судьба сорока двух гвардейцев была решена сразу. На жаргоне гражданина Майара это называлось «отправить в Лафорс». «Лафорс» находился тут же – обреченных закалывали заранее припасенными пиками. Впрочем, некоторым пик не досталось, их добивали топорами.