Дезавуация
Шрифт:
Шестой падает, за ним седьмой, еще двенадцать свалят тебя, если ты дашь им такую возможность.
Восьмой. Миллиард восьмой, должно быть, если считать всех убитых тобой на планете твоего имени. Разве ты считал? Разве ты считал все эти годы? Ты считаешь только сейчас, кружась в средневеково-сверхсовременном ближнем бою, дирижируя фламбергом благодаря экзоскелету с легкостью порхания бабочки.
Не один миллиард, нет; не один миллиард. Девственно красивая некогда планета сейчас лежит в техноруинах. С какой бешеной скоростью они возводили фортификационные сооружения! Как будто сама планета рождала их, покрываясь коростой бункеров
В том командном пункте не было никого и ничего. Ни носителей информации, ни карт, ни живых, ни мертвых, будто всех и вся эвакуировали в некое гиперпространство. Призрачный смех… смех… помехи… что за помехи это были?
Некогда думать об этом в смерче пил. Бронехитин регенерирует после боя — если не дать убить себя, конечно же.
Конечно же, не дашь — ты обрушиваешь фламберг на последнего врага. Металлокомпозит не может защитить от твоих атак. Пила вырывается из руки поверженного и врезается в камень. Ты выдергиваешь ее силой экзоскелета, включаешь анализатор в наплечнике доспехов, смотришь на ряд формул, бегущих по забралу. Метрополии, наверное, будет полезен такой материал.
Лица всех убитых закрыты глухими шлемами. Ты шагаешь к последнему, протягиваешь руку в хитиновой перчатке. Ты всегда избегал смотреть в мертвые лица, но сейчас — порыв.
Приходит ментальный сигнал от катера, и ты отдергиваешь руку, словно обрадованный этим предлогом погасить порыв. Катер сообщает о сейсмической активности в месте стоянки. Может быть, ничего угрожающего в этом нет, да интеллект твоего транспорта запрограммирован на автопилотирование в самых разных критических ситуациях, как землетрясение, например. Но ты, воспользовавшись предлогом, взлетаешь. До катера два часа. За это время полета крылья заживут сами и заживят прорези в доспехах. Фламберг отправляется на плечевую клемму, законное место отдыха полиморфа.
Два часа полета во сне. Нет, сейчас ты не сознаешь, что это сон. Просто время проходит в архивированном режиме, в воинственной и стремительной медитации в колыбели необъятного горизонта.
…Но эту колыбель ты, одинокий воин, взращенный богами войны, превращаешь в ад. Так было задумано и записано. Записано под твоими небесами, задолго до твоего рождения.
…Вот катер — окруженный невидимым для глаза защитным полем, покоится в тихой низине на океанском побережье; низина укрыта скалами от случайного взгляда. Дуга берега плавно уходит за бок планеты, волны с высоты твоего полета — не более чем рябь на тонкой пленке.
Горизонт разбухает и несется тебе навстречу.
Идет темно-синяя стена.
Ты не веришь глазам. Приближаешь изображение на мониторе шлема. Цунами.
Ты даешь катеру приказ на взлет; но он не отзывается. Его разум молчит — это так пугающе ново, будто ты перестал ощущать часть себя самого.
Ты и цунами летите навстречу друг другу наперегонки. Дуга горизонта наклоняется, когда ты заходишь на вираж.
И отступаешь. Отступаешь перед темно-синей шелестящей стеной.
А она накрывает катер, ты успеваешь увидеть глазами своего снаряжения, как вдруг исчезает защитное поле; черный диск твоего корабля несколько вихрящихся секунд виден несущимся в толще обезумевшей воды и врезающимся в скалы. Чудовищная волна перехлестывает их, рассыпает тучи сверкающих на солнце брызг и растекается по плато, превращаясь в многоголосицу
По монитору идут помехи: сильная электромагнитная аномалия.
Не столько опушенным радаром, сколько чутьем ты улавливаешь движение в воздухе и разворачиваешься, чтобы встретить рой ракет.
Они слишком хитры и юрки — они ловко обходят пылающие трассы теслаожогов, догрызаясь до тебя, вслед за тобой меняют траекторию; вспыхивают, пойманные твоей меткостью, клубятся термореакциями — чтобы из их оранжевых фейерверков вылетали новые охотники.
Удар в крыло. Насквозь. Разорваны металл, пластик и нервы. И ты застываешь на миг, край годами ковавшегося сознания приказывает двигаться, несмотря ни на что, но взмах искалеченного крыла швыряет тебя на скалу, а рой охотников с готовностью кидается вслед. Ты еще пробуешь двигаться сквозь эту боль срощенного с тобой биомеханизма — и такие же удары сыпятся на тебя; вихрь тесла вздымает каменное крошево, в этой взвеси ты падаешь вниз ко все еще далекой земле, а последняя ракета раскалывает грудную пластину доспехов.
…Уже все тихо, даже не верится, что только-только отговорили огонь и металл. Ты лежишь на камнях поверженным демоном с изломанными крыльями. Надо двигаться, поэтому ты отсоединяешь свою нервную систему от ее раненого продолжения. Впервые за много лет и снов ты не чувствуешь крыльев.
Вручную вскрываешь доспехи. Медленно выползаешь из них, точно моллюск из своего панциря…
Теперь ты стоишь и смотришь на брошенную погибшую оболочку, бывший шедевр божественной технологии. Бронированный сломанный демон — шелуха. Вот твое сраженное тело, воин, а ты неприкаянной душой застыл над ним.
Но полиморф ты возьмешь с собой, пусть даже без экзоскелета. Ты вытаскиваешь теслажезл из мертвых хитиновых пальцев.
Это ничтожно малое усилие опустошает тебя, и ты погружаешься в темноту.
Кто-то тряс его за плечи… Запах нашатыря… Вот еще не хватало! Одинокий воин так не будет возвращаться в битву. Ни за что…
Северин Олегович открыл глаза. Посмотрел на стол. Бутылки с водкой исчезли. Все.
Нет, так дело не пойдет…
Курвиц и Хорохор стояли рядом. Лица у них были озабочены.
— Тебе, Север, мы сегодня ставим низкий балл за остроумие и низкий балл по козлятности. Испугал ты нашу Газель. Кого она тебе напомнила? Жену, что ли? Вот смотри, забилась, бедная, в угол мечтать…
— За что — за что, ты сказал, мне причитается низкий балл? — Северин Олегович икнул.
— Не «за», а «по»… По козлятности, — объяснил Курвиц.
— Сами вы козлы! — выпалил Гольцов.
— Правильно, Север, правильно, — Курвиц выглядел серьезно-снисходительным. — Мы и есть козлы, а ты этого сразу не понял?
— Не понял…
— Ну, теперь уж давай понимай. Хотя, знаешь, давай я для большей доступности перейду на «вы».
— Ну перейди, ежели так нужно для… для субординации.
— Так вот, Северин Олегович… Мы, все, кого вы лицезреете, — из цивилизации живого Бога Пана. Мы — сатиры. Правда, с нами есть еще ганхарв, наги и даже одна апсара… Вот Гоголь, он, например, гандхарв, Молния и Карина — нагини, а Газель, которую вы с пьяных глаз испугали и обидели, — апсара. Хотите убедиться?