Дэйви
Шрифт:
Сэму пришлось забрать стрелы, а мне уступить их, у нас обоих были разочарованные лица. Паломники пели.
Гимн назывался «Христос»; он дошел к нам из Древнего Мира, обычный гимн, переживший столетия, тогда как погибло бесконечное множество нотных записей лучшей музыки. Я был изумлен голосом Джерри, невероятно чистым и мелодичным — да, я никогда не слышал хорошо поставленного мальчишеского дисканта, и ни разу не слышал его с тех пор, пока не попал в нуинский Олд-Сити, где мальчиков обучают в кафедральном соборе. Со второй строфы я услышал, что кто-то позади меня
Там, в дальнем конце улицы, над тыльными воротами, такими же высокими, как и остальной частокол, высотой около восьми футов, там, вдали, в мерцающих лучах утреннего летнего солнца, мы осознали, вырисовывалась морда, наблюдавшая за нашей человеческой нерешительностью, светло-рыжевато-коричневая, ужасная и великолепная. Светло-золотистые полосы перемежались с более темными золотистыми, как будто между ним и нами какое-то защитное препятствие все еще отбрасывало тень от своих решеток — на его глаза тоже, какая-то тень и на наших лицах?
Мы поняли, что он придет; может, мы все осознали, что он найдет нас, каждого в отдельности, на жизненном пути, неподготовленного. Думаю, все паломники осознавали об этой морде в конце улицы, но их пение не дрогнуло. Однако Вайлит прекратила петь, я увидел, что Джед осторожно снял ее руку со своего локтя и сделал шаг или два вдоль по улице. В этот момент морда тигра исчезла из вида.
— Он ушел, — сказала Вайлит. — Смотри, Джед, я говорю тебе, что он ушел. — Должно быть, она знала, так же, как и все мы, что тигр не ушел. Теперь Джед не выглядел, как безумец, полный решимости броситься в опасность. Он улыбался, с каким-то даже удовольствием. Он прошел только небольшой отрезок пути позади коленопреклоненных, поющих паломников. Отец Делюн тихо молился, его старые руки были переплетены под подбородком; думаю, что он наблюдал за Джедом, но не сделал ничего, чтобы задержать его.
Также не могли ничего сделать ни я, ни Сэм. Мы, в какой-то мере парализованные, одинокие, не слыша друг друга, наблюдали за пустым местом в конце улицы, серо-коричневым тупиком из потрепанных непогодой бревен и тропической зеленью леса за ним. Лицо Джеда заливал пот, как это было вчера на дороге. Его руки и ноги дрожали, как будто земля вибрировала под ним, однако он продолжал свой путь, медленно, как человек иногда путешествует в печальных, или ужасающих, или воображаемых нелепых приключениях во сне.
Тигр дугой поднялся ввысь, словно летящая стрела, перепрыгнул ворота и оказался в селе.
На секунду остановился, осмотрелся, рассчитывая пути атаки и отступления, измеряя все с удивительно быстрой кошачьей ловкостью. Джед не останавливался, но продолжал идти, неуклюже и храбро, не обращая внимания или не слыша двух священников, которые теперь в ужасе кричали ему вслед, чтобы он вернулся. Джед держал руки широко распростертыми, как делал отец Делюн, когда молился у фасадных ворот, но был больше
Тигр плавно побежал к нам по жаркой улице, сначала не нападая, но быстрой рысью с поднятой головой, как бежит просто играющий котенок, имитируя нападение. Я полагаю, он не ожидал, что человеческое существо пойдет к нему с такими странными, препятствующе раскинутыми руками. Он поднялся на задних лапах перед Джедом и ударил его лапой. Движение казалось легким, игривым, совершенно нелепым. Массивное тело Джеда повернулось и упало поперек улицы, ударившись о воротный столб дома, и лежало, распотрошенное, у его подножья, в потоке крови.
Затем тигр напал, стремительный бросок был такой быстрый, что за это время только один раз послышался женский визг; потом я увидел зеленый огонь его глаз, направленных прямо на нас, в то время, когда он мгновенно нащупал и охватил зубами спину Джерри. Мать Джерри снова завизжала и бросилась на зверя с маленькими беспомощными кулаками. Повернув голову, тигр без усилия уклонился от нее. Он рысью убегал по улице тем же путем, что пришел, голова снова поднята, тело Джерри в его челюстях казалось не крупнее воробьиного. Он перепрыгнул ворота и подался в глушь, женщина молчала, только разорвала свое паломническое одеяние и била себя в груди, а потом била кулаками по пыльной дороге.
Я выхватил одну из стрел из руки Сэма. Помню, что приладил ее на тетиву, когда тигр убегал по улице, но черное существо обрушилось на меня; это был отец Делюн, дернувший мою руку, так что стрела бесполезно полетела над верхушками крыш. Может, он имел право так поступить.
Несколькими минутами позже Сэм, отец Фэй и я были с Вайлит, которая неловко возилась у тела Джеда, словно знала какой-то способ оживить его.
— Мадам Сивер, — обратился к ней отец Фэй и потряс за плечо, и взглянул назад, отыскивая другую женщину, тоже нуждавшуюся в нем, — но отец Делюн и другие паломницы отхаживали мать Джерри в церкви. — Мадам Сивер, вы должны подумать о себе.
Она полуприсела и пристально взглянула на нас.
— Вы могли остановить его, многие из вас. Ты, Дэйви, я просила тебя остановить его! О, боже, что я говорю?
Вероятно, мы все виноваты, сказал отец Фэй. Но уйдем сейчас. Позвольте мне поговорить с вами.
Сэм положил руку мне на плечо и тоже увел меня. Мы находились в каком-то частично огражденном месте, думаю, у входа в магазин, и Сэм говорил, сбивая меня с толку больше, чем когда-либо, так как речь шла о Скоаре. Он тряс меня, чтобы я пришел в себя от изумления.
— Дэйви, можешь послушать еще раз? Я сказал, это было примерно пятнадцать лет назад, в одном из таких, вроде бы, обычных мест…
— Ты сказал «Дэйви».
— Да, в одном из таких средних мест, не высшего класса, но и не таком уж и плохом, не могу вспомнить название улицы… Зерновая… нет…
Частично, я, должно быть, понял его, так как помню, что спросил:
— Мельничная?
— Ну, это она. Рыжая, ласковая, и… хорошенькая, во всяком случае, ничего общего с теми, затасканными…