Девятый Замок
Шрифт:
А ведь не всегда было так, верно? Были и тут умельцы, плясавшие с молниями… А теперь… О, теперь они кичатся блеском ложа дракона! Добро бы то были герои, разящие драконов, или великие хитрецы, или рунопевцы… Куда там! Тебе не тяжело убить меня во сне? Я не хочу завтра проснуться в мире, где за цену чести идёт торг, причём брат торгует честью сестры, а отец — дочери! Что, добрый трактирщик, нет ли у тебя смазливой дочурки? Горбатые пузатые карлики-евнухи, серые базарные уродцы, что вы о себе мните? Вы просто живёте, никого не трогая? Да лучше бы трогали!
— Добрые люди, не слушайте, он не в себе, —
— Зато ты — слишком в себе. Я слышал, как вчера в бездне вспыхнул чёрный огонь. Их огонь. Вам его не удержать. Тупая слепая ярость и дикость, за которой ничего нет — или тупое слепое забвение? Я не знаю, что хуже, я не знаю, почему это случилось, только чувствую, что так начинается закат…
— Замолкни!.. — почти умоляюще воскликнул Корд.
— Так что? — прошептал, смеясь, Унтах. — Вы хотите огня, добрые люди? Вы — сейчас — хотите огня?..
— Ставки! — напомнил Этер. Лицо у него было деревянным. Я никогда ещё не видел его таким.
— Десять гульденов на Корда! — решился Эльри. Он явно лучше меня понимал, что происходит.
— Двадцать таллеров на шута! — зло, хрипло молвил Гербольд Скавен. — Отработай гибель моих людей!
— Ещё десять на Корда, — рискнул я. Сам не знаю, зачем. Я хотел огня. Но — не того.
— Пять таллеров на шута, — добавил помощник купца — молодой щёголь с роскошным кинжалом на поясе.
— Хорошо, — улыбнулся Унтах, — с тебя и начнём…
А потом вдруг выбросил руку и хлопнул по стойке. Парень, поставивший пять таллеров, зашёлся в жутком кашле. Вытащил кинжал… и вбил себе в горло. Снизу. Рухнул на пол.
— Это какой-то трюк, — слышался шёпот. — Это понарошку, подстава…
Но мёртвый писарь не вставал.
— А у него дома, верно, отец, матушка, красавица-невеста… Ах, как жаль, как жаль… Влага скорби ещё никого не вернула к жизни. Тебе жаль, а, купец?..
— Ты себе не представляешь, как, — процедил Гербольд.
— Неумёха, — вдруг фыркнул Корд. Потом, сильно ударяя ладонью в навершие посоха, выбивая некий ритм, он прошёл к телу, что ещё подёргивалось на полу. Застыл над мертвецом, продолжая бить рукой о древо. Потом — перестал бить, и просто стоял, вслушиваясь в звенящую тишину. Никто не шёлохнулся. Только Унтах криво ухмылялся. Во мне тихо плавились ужас и ненависть.
Убийца! Как ты смеешь?!..
Кордан возобновил удары. Теперь он бил слабее, но чаще, выстраивая совсем иной ритм. Воздух вздрогнул, дым и пыль поплыли, сплетаясь в новом узоре. Задрожали стёкла, отзываясь, и зазвенела посуда. Корд бил легко, но неистово, исступлённо, и его глаза мерцали алым, ибо он прозревал неведомые пространства.
Тело у него под ногами дрогнуло. Зашевелилось. Ритм звучал, проникая всюду, подчиняя себе всё. Серый холодный туман растекался над рекой — но всходило солнце, ярое, гневное и прекрасное — и туман багровел, алел, распаляясь кровавым безумием… Красный туман, где вскипали солнце и смерть, разлился по залу, застил глаза, и дешёвое злато монет жгло пальцы. Хрипел надколотый рог, возвещая гибель и рождение, суля страх и страдания, и тайну, что так и останется неразгаданной…
Видел я твоё начало, помню я твоё рожденье, ты лежалоКорд заклинал железо старой песней на неведомом языке, но я понимал каждый звук. Я слышал, как неохотно ворочается в ране вероломное железо, кряхтит и с трудом выходит наружу, точно зверь из берлоги. Роскошный кинжал, что предал хозяина, выглядел ныне красно-уродливым.
Друид снова сменил ритм. Подбрасывая посох, чертил в дыму знаки, постукивая об пол. Струны музыкантов отзывались, хоть сами спиллеманы оцепенели. Дым и тени складывались в образ огромной птицы, распластавшей тёмные крылья над трупами. Перья её пылали, подведённые золотом огня. Громадный ворон охватил друида крыльями, словно плащом, глаза чародея исполнились чёрной мудрости тысячелетий. В руке его возник пустой стакан. Корд провел над ним ладонью, наклонил над невольным самоубийцей… и на молодое мёртвое лицо пролилась влага! Из пустого стакана струилась жидкость, сиявшая радугой, орошая края раны, смывая грязь и кровь, исчезая искристой пылью. Помощник купца моргнул, тяжко вздохнул… и медленно-медленно поднялся на ноги, недоумённо глядя вокруг.
Дым рассеялся, выпуская Корда из объятий. Я нашёл силы посмотреть ему в лицо. И ужаснулся. Его глаза покраснели и слезились. Он осунулся. Он был смертельно уставшим и больным. Ничего не видел, не слышал и что-то беззвучно шептал.
Унтах осклабился — торжество презрения было в его улыбке.
Я ненавидел его. Уже не боялся. Просто тихо ненавидел. Никто не смеет так поступать с моими друзьями. Никто.
И пусть бы весь мир рухнул — лишь бы пылающими обломками прибило Унтаха кан Орвен, содрало инеистую ухмылку с его лица…
Унтах перестал улыбаться.
Посмотрел на меня.
Прямо мне в сердце.
— Так и будет, — хмуро пообещал он. — Так и будет, рыжий безумец. И совсем скоро.
А затем гость извлёк из ножен меч.
— Спасибо, Снорри, — произнес Корд, глядя чистыми, лучезарными глазами. То была чистота разящего клинка. И я не позавидовал чужаку.
— Ты что, дурак? — раздраженно спросил пришелец. — Ты любишь их? Они тебе дороги, эти черви Срединной усадьбы?
— Нет, конечно. Черви — не дороги.
— Это хорошо. Значит, просто красуешься.
— Не более, чем ты. Ты, кан Орвен, жаждешь падения в бездну, увлекая за собой весь мир, всё прекрасное и уродливое, что в нём есть. Я же стремлюсь наверх, к искристым горным снегам и вечному сиянию звёзд — на крыльях птиц, на упругих лапах зверей, в сердце великой песни ветра!
— Черви утянут тебя вниз, — покачал головой чужак.
Теперь уж никто не воскликнул — кого это ты, мол, червём назвал? Ибо рядом с ними многие из нас почувствовали свою беспредельную ничтожность. Потому что нет уж тех, кто танцевал с молниями в час зимней грозы…