Девятый Замок
Шрифт:
— Гадары восстали! Запереть двери! Прячьте женщин и детей! — кричали герольды и били в литавры.
— К оружию! К оружию, братья! — призывали ратники.
— Смерть! Смерть нищебродам! — в ярости ревели знатные ярлы и херсиры.
А мастеровые и их семьи никак не могли поверить. Как? Война?! Да ещё с кем — со своими же братьями-рудокопами! Ведь по преданию у Праотца Двалина было трое сынов: Калин, от которого ведут род воины, Балин, от которого идут мастера, и Гадар, чьи потомки…
…восстали на двоюродных братьев.
Да ещё вот так,
И лишь старики качали седыми головами: не было в том неожиданности, не было случайности! Долго камнеломы-полурабы раскачивали горы, долго собирали камни, которые разбрасывали в изобилии господа! И теперь каменный град падёт на головы внуков. А ведь было время, чтобы надеть шлем покрепче!..
— Не успели… — развели руками старики.
— Опоздали… — вздохнули седобородые старцы.
А за стенами, что межевали помойки и хоромы, хлопали крылья алых знамен, сияли вышитые золотом кирка и молот, колоски овса и ячменя, золотое кольцо. Свободные не желали делать работу невольников. Свободные желали кушать свежую свинину, желали пить хорошее пиво, желали угождать чреслам. Подобно свободным господам из города за стеной.
— Смерть ярлам!
— Смерть судьям! Смерть ландманам! Смерть законоведам!
— Смерть роду конунга!
— Смерть Фарингам!
— Смерть! Смерть! Смерть!..
Ворота были закрыты, но никто не озаботился подпереть их камнями и перетянуть цепью крест-накрест. Заскрипел таран на колёсах, остановился, раскачался на цепях… И железная баранья голова обрушилась на дубовые створки. Глухой стук, треск ломающейся судьбы, брызги искр и щепок — и стена зияет дырой, словно пасть, оставшаяся без зуба. Таран откатили, и гадары, пьяные от своеволия, что крепче свободы, ворвались в город.
У многих были добротные доспехи, и вполне боевое оружие — кистени, молоты, секиры, двуручные мечи, — и шли они не дикой толпой, а по дюжине. Окружали отряды стражей и убивали по одному. Бежавших не преследовали. Просто стреляли в спины. Каменные дома не грабили — обкладывали мусором и поджигали, выкуривая жильцов. А встретив стройное ополчение из мастеров и хирдманов, сами стали единым строем.
Лицо в лицо. Глаза в глаза.
Лязг топоров о щиты, гул булав, звон разрываемых кольчуг…
И знамёна, кровавые стервятники, хлопают крыльями, радуясь битве.
И никто не обратил внимания на дюжину бойцов в чёрных хауберках двойного плетения, которые пробили кувалдами брешь в неокрепшем строю потомков Калина и ушли ко дворцу конунга. Железное море сомкнуло волны за их спинами, теперь — непробиваемое, точно вечные ледники Свалльбарда…
Багроволикие латники разбили решётку калитки, где никто не сторожил. Идя по дворцу, убивали слуг и стражников. Они застали конунга Геллира врасплох: сальнобородый толстяк сам помогал прислуге собирать сундуки. Видно, у него был запасной ход, и он хотел бежать.
Мартелл наёмника-сварфа размозжил ему череп, как гнилую тыкву.
Дарин
Наконец он оказался в знакомом проходе. Это был тайный, запретный ход во дворце Скалхольт, родовой вотчине Фарингов, где только что убили Геллира-конунга. Детям запрещали ходить здесь. И не только детям.
— Что ты тут делаешь, Дарин? — сурово спросила Асдис, мать и строгий наставник. Именно она воспитывала его, отец больше занимался старшим. Дарин любил её и очень боялся.
— Разве тебе можно сюда приходить?
— Матушка… о боги, ты жива…
— Не уклоняйся от ответа! Не будь трусом! Что ты тут ищешь?!
— Спасения. За мной идут, Геллира убили, напали гадары…
— Не будет тебе тут спасения. Возьми меч отца и отомсти за брата.
— Но…
— Не пререкайся! Не смей! На, держи!
Меч с позолоченной рукоятью возник в руках женщины. Она вручила его сыну.
— Не забыл еще уроки мечеборной игры?
— И даже получил много новых! — Дарин примерил меч к руке, взмахнул пару раз на пробу. Но когда из-за угла вбежали пятеро сварфов с мартеллами и клинками, Дарин растерялся. Крикнул и бросился вперед.
— Куда?! — в отчаянии закричала Асдис и загородила собой проход.
И меч Фарингов прошил её насквозь.
Кровь матери брызнула на руки сына, холодные леденеющие глаза отразили проклятие. Дарин, плача и дрожа, бежал всё дальше, а света становилось всё меньше. Усиливался трупный запах. Смрад гнилого мяса, покрытого шевелящимися червями. Ход кончился глухой стеной, а вонь вышибала слёзы. Дарина сухо стошнило.
Убийцы были уже рядом. Сын конунга принялся рубить кладку, высекая искры и крошево. Понял, что это не поможет. И ударил с разворота.
Враг упал с распоротым животом. Зачем ему была кольчуга двойного плетения из стали, откованной в огне глубин — осталось загадкой. Но молот павшего пробил стену. Загрохотало. Кого-то придавило. Кто-то убежал. Дарин остался стоять. Затем вошёл в отвал.
Кругом лежали обломки скорлупы. Останки убитых детёнышей драконов. Груды золотых самородков. Россыпи самоцветов. Посреди зала на чёрном, обгоревшем престоле сидел король-дверг. В одной руке у него был изукрашенный чекан, в другой — золотая чаша.
— О, родич пришёл сюда? Как хорошо! Подойди сюда, молодой Фаринг! — хрипение доносилось словно из глубоко зарытого сундука или гроба.
Дарин приблизился. Вонь из чаши отравляла дыхание, и он едва стоял на ногах.
— Вижу на тебе кровь. Многовато крови. Твоя? Чужая? Нет, не говори. Это не важно…
— Ты — Фарин?! Тот самый Фарин, который?..
— Да, я Фарин, а вот та чаша, что принесла мне власть! Понюхай, как сладко она пахнет!
Воистину, сладок был тот аромат. Сладостью трупа несло из кубка.