Девятый император
Шрифт:
Монголы ворвались в Торжок по льду Тверца. Часть их конницы, пытаясь обойти укрепления посада, напоролась на вкопанные рожны, но основная сила потоком втекала в посад, обозначая свой путь вспыхивающими пожарами. Радим тут же отдал приказ своим воинам и сторонникам отходить в детинец. С воеводой в детинце было тридцать человек – десять новгородцев и два десятка ополченцев-сторонников, вооруженных рогатинами и луками. Здесь были Прокоп Псковитянин, Халзан, Василь Пятка, Хлуд и другие его ратники. Яков Млын, Ларион и еще два десятка дружинников оставались в посаде. Радим был в страшной тревоге, ходил по пряслам, пытаясь определить, с какой стороны враг пойдет на детинец. Ратники на стенах
41
Сулица – метательное копье.
С берега Тверца раздавались гулкие удары – будто кто-то колотил в огромное било. [42] Прокоп подошел к воеводе, обратил внимание на странный звук.
– Чаю, монголы, пороки [43] свои к стенам тащат, – догадался Радим. – Чтобы их до детинца дотащить, надобно путь расчистить, вот они и ломают дома, путь для пороков прокладывают.
– Замолы [44] полыхают тож, – произнес Прокоп. – Что делать-то будем, воевода?
42
Било – деревянный колокол.
43
Пороки – штурмовые машины.
44
Замол – пристань.
– Драться будем, – отвечал Радим. – Сколько сил хватит.
– Наши едут! – послышался крик дозорных.
Дружинники поспешили открыть ворота. Радим сбежал со стены встречать воинов. Лицо его помрачнело, когда среди восьми вернувшихся он не увидел Млына.
– Плохо дело, воевода, – крикнул смолянин Ларион, весь в копоти и крови. – Нехристи валом валят, не удержать!
– Где Млын? – спросил Радим, боясь услышать ответ.
– Нет больше Млына, – сказал один из дружинников. – Монгол его стрелой срезал на берегу, когда отходили.
– Кто-нибудь видел, как он погиб?
– Я видел, – отозвался воин с перевязанным лицом.
– Прокоп! – позвал Радим. Псковский воин вышел из группы дружинников, встал перед воеводой.
– Покуда Млына не нашли, живого или мертвого, будешь моим податным воеводой, [45] – приказал Радим. – Ставь воинов на стены! Будем бой принимать.
Пока воины запирали ворота цитадели и навешивали на них дубовый засов толщиной с туловище взрослого мужчины, Радим раздавал приказы. Случилось то, чего воевода опасался с самого начала – ополченцы, оставшиеся в посаде, или погибли, или поспешили спастись бегством. У него под рукой осталась горсть воинов, с которой детинца не удержать. Но Радим и сам не верил, что ему удастся отстоять цитадель. Умереть бы с честью, достойно – и того довольно.
45
Податный воевода – десница, помощник главного воеводы.
– Воевода, дозволь слово молвить! – склонился перед Радимом Прокоп.
– Говори.
– Сибгатулла, иди сюда! – Прокоп поставил перед воеводой молодого половца из числа сторонников, совсем еще мальчика. Юноша был весь в копоти, даже на бровях и узких, едва пробившихся усах
– Этот малый – сбег, был с суздальцами на Сити, потом к нам прибился, – пояснил Прокоп. – Ну-ка, расскажи воеводе, что слышал.
– Как подошли монголы к валам, начали нас поносить, – сказал Сибгагулла. – Кричали они, что пока в гости к нам пришли, велели привечать дорогих гостей. А то за ними хозяин вселенной идет, сиятельный Бату-хан со стотысячным войском. Мол, такой городишко, как ваш, мы насквозь проедем и даже не заметим, что кто-то нас в него не пускал.
– Верно ли ты понял, малец?
– Монголы говорят, и я понимаю. Языки наши схожи.
– А не врешь?
– Я правоверный мусульманин. Наша вера запрещает лгать.
– Хорошо, – Радим знаком отпустил юношу. – Что сие значит, Прокоп?
– Мыслю я, воевода, нам Торжка не удержать. Пока основные силы поганых не подошли, надо прорываться на Новгород. Монголы идут с полудня, так что дорогу на север вряд ли нам успеют закрыть. Пока Батыга со своей ордой не подошел, сможем прорваться, коли Пречистая поможет.
– А как же детинец?
– У нас сорок человек всего. Остальные полегли на посадских валах от монгольских стрел.
Словно в подтверждение слов Прокопа шальная монгольская стрела с гудением влетела за стену, ударила в столб коновязи в пяти шагах от воеводы.
– Видишь, – сказал Прокоп, – монголы уже на расстоянии полета стрелы от детинца. Скоро на нас навалятся.
– А как же честь воинская, Прокоп?
– Чести мы своей не посрамили, город Батыге поганому не сдали покорно, встретили гостей незваных честь по чести, как полагается – хлебом железным да солью огненной. Чтобы монголам насолить еще пуще, подожжем детинец и припасы в нем. А там и попробуем пробиться, пока поганые детинец сплошным кольцом не обложили.
– А жители как же, что в детинце укрылись?
– Жителей мы теперь никак не защитим. Их, чаю, монголы без вреда выпустят из города, есть у меня хитрость одна. Коли удастся, и людей спасем, и сами спасемся.
– Думу ты мне задал, Прокоп. Сам не знаю, как быть. Коней-то у нас хватит?
– Хватит. В детинце больше пятидесяти лошадей под седлом.
– А прорвутся-то не все!
– Знаю. Что нам терять, воевода? Что в детинце, что в чистом поле – смерть от меча везде смерть достойная.
– Убедил! – Радим от избытка чувств кулаком хватил по бревенчатой стене. – Готовь людей. Всех сажай на коней, припасы бери, сколько можно, остальное людям раздавай. Не могли город спасти, так хоть людей спасем.
Передовая монгольская тысяча Тенгиз-нойона примчалась к Торжку на рассвете. Покрутившись у валов, окруживших посад, монголы постреляли в защитников, показавшихся на стенах, и отошли. Тенгиз-нойон, помня приказ своего командира, великого Субэдея, решил не дразнить урусов и не терять понапрасну людей.
Монголы начали штурм к полудню. Тенгиз-нойон бросил на валы несколько сот спешенных воинов с канатами и лестницами, прочие силы повел в обход. Монгольские командиры сразу сообразили, что лучше всего войти в город по льду Тверца. Тут не было никаких укреплений, и Тенгиз-нойон одобрил план своих командиров. Пока защитники валов отчаянно дрались с монгольскими огланами, конница Тенгиз-нойона уже ворвалась в посад, засыпая дома зажигательными стрелами, рубя всех, кто попадался на пути.
Тенгиз-нойон, молодой, дородный и важный, прославленный многими победами, наблюдал за штурмом. Свою юрту он велел поставить на высоком месте напротив детинца. Тенгиз-нойон пил зеленый чай с молоком и солью и подшучивал над урусами, задумавшими сопротивляться.