Девятьсот семнадцатый

Алексеев Михаил Александрович

боль раны. Мысль о возможной смерти от заражения крови угнетала его особенно сильно.

В вагоне для тяжело раненых, где помещался он, было переполнено. Страдающие, искалеченные люди

заполняли собой все полки, а некоторые валялись даже в проходах на полу.

В воздухе, спертом от запаха лекарств, гниющих ран, пота, непрерывно витали стоны, вопли, крики,

бредовые, неестественно громкие разговоры. Как шум морского прибоя, они то поднимались до громкого

ропота,

то затихали. То и дело хмурые санитары, немилосердно ругаясь, выносили куда-то за вагоны еще

неостывшие трупы. На их места устраивались новые, кричащие от боли и страдания живые куски

окровавленного, забинтованного человеческого мяса.

Гончаренко, после того как очнулся в двуколке, подобравшей его с поля сражения, больше уже ни разу не

терял сознания. Временами он крепко, как выздоравливающий, спал, но вид вагона, ощущение ноющей боли

возле плеча, непрерывные стоны, вопли били его по нервам и временами доводили до состояния исступленного

бешенства.

В минуты припадка он, как и все, начинал выть, кричать во всю силу голосовых связок, громко ругаться

до состояния полного изнеможения.

И все время, как неотвязчивая идея, его угнетала мысль о возможности смерти. Он даже иногда живо

представлял себе, как вдруг замрет его сердце, как откинется голова и похолодеет тело. Он мысленно видел при

этом, как те же хмурые санитары небрежно бросают на мокрые носилки худой, окоченевший, для всех чужой

труп его и с площадной руготней выносят и сваливают, как бревно, на перроне.

— Без сострадания… Без погребения… Один, один.

Так и теперь, нарисовав в своем воображении эти картины, он завыл, застонал.

— А-а-а а-а-а! Ой! Ии-и!

— Тики-так, тики-так, выстукивали вагонные колеса. — Тики-так,

— А-а-а! Не желаю… умирать… Не хочу! А-а-а! — кричал с пересохшим горлам Гончаренко. С самой

верхней полки ему вторил чей-то, казалось, ленивый, но громкий басовитый стон.

— У-ух-ух! Ух-ух!

— А-а-а! — кричал Гончаренко.

— Уй-ох-ох! — казалось, передразнивал его сверху невидимый бас.

— Будя выть-то, — вдруг сказал сосед Гончаренко, все время пути молчавший старик-ополченец,

смертельно бледный, худой, с огромными серыми глазами. Он был ранен осколком снаряда в живот и медленно,

но неизбежно умирал.

— Будя выть-то. Родимец, что ли, дерет. Ишь, голосистый, — продолжал ровным голосом старик.

Гончаренко повернул к нему голову, все еще продолжая стонать.

— Ну, чего воешь!.. Ну, чего, неразумный, больно?

— Страшно, — сквозь сон ответил Гончаренко. — Ох, как страшно.

— Ну, вот и страшно. Чего

страшно? Смерти бояться нечего. Смерть — дура. Не дите ж ты малое.

Старик помолчал и грустно добавил:

— Единый раз помирать. А ты не бойся — не помрешь. Зря голосишь. Руку оттяпают, может. А помереть

не помрешь. Хотя что хуже — это неизвестно… А вот я — то помру. И не жалко.

— Жить хочется, — прошептал Гончаренко, у которого от выкриков свело в гортани.

— Ну что же… И будешь жить, говорю. А я вот помру, замечай. И жизни не жалко. Чего в ней для нашего

брата, для серого? Нет ничего, окромя мук да страданий. И на войне страждем, и дома страждем — голод, без

земли. Только и хотелось одно, чтоб дома помереть. Своих повидать. Е-эх! А помереть-то не страшно, милый.

Так, дух отойдет от человека, и конец.

Спокойствие соседа перед лицом неминуемой, близкой смерти подействовало на Гончаренко как-то

ободряюще. Он перестал стонать.

Помолчали.

— Грамотный будешь? — спросил наконец бородач.

— Грамотный.

— Ну, вот… Как, помру я — у меня под головами книжка есть. Там прописано, откуда я. Где моя

домашность. Вот и напиши письмо, как поправишься. Домашним-то. Жене моей напиши — Марфе

Тимофеевне… Чтобы зря не убивалась. Мертвому-то все равно, а живого горе, как червь листок точит. Да чтоб

не расстраивала хозяйство… Хочь и хозяйство полторы овцы, да все подспорье. А то ведь по миру пойдут…

если не пошли уже. Напишешь, что ли?

Гончаренко утвердительно кивнул головой.

— Ну, вот и спасибо. Вот и утешил старика… И напишешь еще поклон деткам и мое родительское

благословение. А Марфе Тимофеевне напишешь, чтобы не печалилась… печаль, как ржа, силы ест. Пускай за

плотника, за Тарасова, замуж выйдет. Он вдовый, хоча и четверо сирот на руках. Да вместе легче им будет. Даже

любил ее плотник… Тарасов. Да за меня отдали. Эх-эх…

Старик снова помолчал, а затем уже тихим шопотом добавил:

— И еще напишешь, чтоб долг получила с Сапунова… три меры ржи. Мужик он, Сапунов, загребистый,

стервец… Обидеть вдову может.

— И не страшно тебе, отец, умирать?

— А чего страшно? Не страшно, говорю… Жить трудней. А может, на том свете полегчает. Ну, да погоди,

милый… Трудно мне… Что-то режет сильно… Помолчим, давай. Может, смерть придет… Тихая да радостная…

от неволи.

Последнее слово старик произнес шопотом. Совсем закрыл глаза и еле слышно, только губами произнес:

— Одна для нашего брата… на, этом свете утеха, смертушка… она избавительница.