Девятьсот бабушек

Лафферти Р. А.

— Я думал, моя музыка тебе придется по душе, — опечалился Чаво. — Я все же надеюсь понравиться тебе. На самом деле мы хорошие. Даже некоторые из рогха признавали это, хоть и с раздражением. Честное слово.

— Вы грубые, неотесанные бычки, Чаво. Я понимаю ваш мир все меньше и меньше. Почему и как вы убиваете рогха? А я уверен, что вы это делаете.

— Но их осталось мало, папа Гарамаск! И становится все меньше и меньше. Зачем говорить, что мы их убиваем, когда мы их уважаем и любим?

— А если бы их было несколько миллионов, вы бы их убивали?

— Конечно,

нет. Это же мерзко. Зачем нам убивать, если б их было много? Они настолько совершеннее нас, что мы готовы исполнять любые их приказания.

— Даже убить их, Чаво? Чтобы показать, как сильно вы их любите. Почему ты пытался убить меня во время схватки с Сайнеком?

— Тому несколько причин. Во-первых, у тебя есть достоинство. Во время схватки ты выглядел почти как рогха. Я уважаю и люблю тебя почти так же сильно, как и любого из рогха. Вдобавок мы недавно узнали, что люди Мира действуют на нас так же, как рогха. Поэтому мои товарищи ждали у подножия скалы, готовые распотрошить тебя, если бы ты упал. Еще мы, оганта, испытываем побуждение убивать тех, кто оказывается в положении потенциальной жертвы. Очень часто мы убиваем других оганта только потому, что они попадают в уязвимое положение. Я думаю, всему виной наши инстинкты.

— Я тоже так думаю, Чаво… Вон там, на склоне, танцуют камушки. Или меня подводят глаза и там резвятся маленькие зверьки, издалека похожие на камушки?

— Нет, это танцующие камни, папа Гарамаск. Твои глаза не обманывают тебя. Сейчас я сыграю на хиттуре, а они станцуют под мою музыку. Слушай и смотри! Разве это не животворная музыка, папа Гарамаск?

— Я бы назвал ее иначе. Черт возьми, Чаво, почему я должен задавать очевидный вопрос?! Что заставляет камни двигаться?

— Я заставляю, папа Гарамаск. Точнее, мой темный спутник. Чему ты удивляешься? Разве в Мире не так?

— Если и так, то я об этом не ничего не знаю.

— Это так. Мне рассказали, что в Мире у каждого десятого молодого человека есть темный спутник. И ему дано название на всемирном немецком. Но в обоих случаях темный компаньон — самостоятельная личность. Говорят, в Мире этот факт часто скрывается или вообще отрицается. Но здесь, где большинство способно мысленно видеть темного спутника, нет способа его скрыть. К тому же, это забавно. Смотри, как я раскачиваю и трясу тот куст, словно я ветер. Видишь?

— Ну, сверхъестественный болван, ты управляешь полтергейстом! — Гарамаск давно интересовался этим явлением.

— Да, это именно то слово из твоего Мира. Нет, я сам полтергейст. А также я — видимое существо. Раньше мы в течение жизни принимали либо одну, либо другую форму: очищались от темного тела и становились только видимыми существами или разрушали тело и превращались в призраков. Но сейчас, в период ожидания, мы, оганта, существуем одновременно и в той, и в другой форме, не способные покинуть ни одну из них.

— Период ожидания для тебя, Чаво? И чего же ты ждешь?

— Посмотреть, что случится с нами. Очень непростое ожидание. Лестница настолько узкая, что лишь

считанные оганта могут одновременно подниматься по ней. И наверху все не так, как раньше, не так, как должно быть.

— Я собираюсь спать, Чаво, и не хочу слушать твой жуткий инструмент, — устало проговорил Гарамаск. — Хотя откуда мне знать, что ты не прикончишь меня во сне?

— Папа Гарамаск, разве станет оганта осквернять ночь?!

— Черт, я не знаю, что ты станешь делать! Все, я сплю.

И он, рассерженный, провалился в сон. В глубокой фазе сна появился призрачный Эллин. Он стоял чуть выше по склону горы.

— Следи за этим волчонком Чаво! — прокричал полупрозрачный Эллин вниз Гарамаску. — Он не такой умный, как Оркас, но и ты не такой умный, как я.

— Я не глупее тебя, Эллин, — сказал Гарамаск призраку. — А теперь расскажи, о чем ты узнал перед самой смертью. Дай мне какую-нибудь зацепку.

Но Эллин проигнорировал слова Гарамаска. Он явился говорить, а не слушать.

— Я был очень близок к разгадке! — снова прокричал Эллин. — Отомсти за меня Оркасу, кем бы он теперь ни был. Я бы сделал для тебя то же самое.

— Эллин, пожалуй, я буду спать дальше, — сказал Гарамаск. — Давай закончим потусторонний разговор, если тебе нечего добавить.

И Гарамаск продолжил спать дальше.

Он проснулся на заре полный энергии и в хорошем настроении. «Первые лучи солнца не должны застать меня у подножия горы, — напомнил он себе. — Их нужно встретить вон на том уступе. Наверху всегда есть какой-нибудь уступ, иначе восхождение не было бы восхождением. Треорай сказал, что оганта не жаворонки. Вот и посмотрим».

Гарамаск окликнул Чаво, потом свистнул, потом пнул его ногой. Забавляясь, он наблюдал, как болван проваливается обратно в сон, и пнул его еще раз. «Должно быть, его пинает мой темный спутник, я бы не опустился до такого, — усмехнулся про себя Гарамаск. — Хотя это и забавно». В конце концов он растолкал Чаво, и они позавтракали горьким горным пайком.

С пристегнутыми когтями, кинжалами и шипами облаченные в доспехи охотники начали восхождение на гору Гири. Они встретили первые лучи солнца на том самом уступе, который присмотрел Гарамаск, и там передохнули. Затем продолжили восхождение.

Их сопровождал запах — не сказать, чтобы уж совсем нестерпимый, тем более для много повидавшего человека с крепким носом, не до конца отвратительный, но сильный, резкий, всепроникающий, навязчивый, действующий на нервы, с привкусом могильной гнилости, предсмертной рвоты. Так давала о себе знать обитающая в этих местах особь. Риксино — пещерный медведь, мускусный медведь, хозяин средней горы. Он был у себя дома, на своей территории, о чем и предупреждал запахом.

— Нет нужды спрашивать, что это такое, — заметил Гарамаск. — Так он заявляет о себе. Если б я не знал о его существовании, то наверняка смог бы угадать даже его имя по этому зловонному посланию. Его нетрудно будет отыскать, и я не стану пренебрегать такой легкой добычей. Какую тактику лучше избрать? Идти прямо на него, как он ожидает, и атаковать?