Девятое сердце земли
Шрифт:
– Значит, офицеров всё-таки признают за людей.
Сержант покосился на своего нового командира.
– Как по мне, руки-ноги-голова есть, стало быть, человек. Мы же и стреляем их только потому, что они люди. Среди зверья сволочей нет – будь то звери, не творилось бы такого. Хоть кем их признавай.
Конмаэл не стал отвечать и отвернулся.
Вскоре конвой привёл пленного офицера, их сопровождали Игнот, который нёс лопату, и Гектор с Харой, вооружённые винтовками.
Приговорённый был не таким, каких Конмаэлу приходилось видеть прежде. Молодой, темноволосый и голубоглазый, крепкий и чистый, пленный держался со спокойным достоинством, и даже неряшливая одежда не портила впечатления. Он немного дрожал
– Господин лейтенант Форальберг, разрешите доложить – капитан Леопольд Линдебран доставлен для исполнения приговора, – Гектор отчеканил каждое слово. Он был молод и полон служебного энтузиазма.
– Господин Форальберг… – пленный подал голос, чем немало удивил Конмаэла. Разговаривает. – Не в моём положении просить, но, пожалуйста, возьмите письмо. – Он достал из кармана помятый конверт. – Это мои последние слова для жены и сына. Прошу, передайте им, когда почтовое сообщение станет возможным. Даже если это случится нескоро.
Молодой лейтенант растерялся. Человек под формой был готов услужить смертнику. Офицер сознавал, что это недопустимо. Но всё же, поразмыслив, он забрал конверт из рук пленника. Матей покосился и едва заметно фыркнул, но промолчал.
– Передам, капитан Линдебран. Непременно передам.
Откашлявшись, Форальберг развернул лист с приговором. Документ был заверен министерской печатью.
– Капитан Леопольд Линдебран, вы, являясь офицером вражеской армии, захваченным в плен, объявляетесь врагом нашей страны и обвиняетесь в многочисленных преступлениях против жизни, чести и свободы наших сограждан и короны. Как иностранный военнослужащий и интервент, вы подлежите казни через расстрел, без права захоронения на родной земле.
Конмаэл свернул бумагу и добавил уже тише:
– Приговор привести в исполнение немедленно. Можете воспользоваться правом последнего слова.
Пленник пожал плечами и задумался, отвлечённо глядя в сторону.
– К кому же мне обращаться здесь с последним словом? К своим палачам? Или, быть может, к этому лесу, к чужой для меня земле? Я понимаю все причины того, что сейчас случится со мной. Таковы правила войны. Вы исполняете свой долг, так же, как исполнял его я. Я не стану извиняться за свои действия, я поступал как хороший солдат и не стыжусь этого. Я прощаю вас, потому что вы тоже поступаете как хорошие солдаты. Я вам желаю дожить до мирного времени, только и всего. Больше мне сказать нечего.
Конмаэл кивнул. Где этот человек взял силы и желание рассуждать миролюбиво и здраво на пороге смерти, и можно ли это уничтожить пулями? Такое достоинство стоило бы уважать, но лейтенант не понимал его истоков, и уважения так и не появилось.
Гектор и Хара выстроились перед пленником. Тот стоял, не шелохнувшись и спокойно смотрел перед собой.
– Целься! – Сержант Разин не стал медлить. – Огонь!
Гулкие хлопки разнеслись среди зимних деревьев – два точных выстрела – в сердце и голову. Солдаты расстрельной бригады хорошо знали своё дело. Капитан Линдебран упал. Шея вывернута, одна рука заведена за спину. Скоро его плоть будет промерзать, а потом растворяться в земле, и это всё, что ему досталось от этой войны.
Конмаэл вздрогнул от грубого лая Матея:
– Разойтись! Игнот, принимайся за дело, покуда земля ещё готова принять выродка. Последний в этом сезоне.
Солдат, больше похожий на каменную скульптуру, ожившую по непонятным причинам, взялся за лопату, остальные же отправились назад в крепость.
Матей чуть придержал своего командира за локоть, чтобы никто больше их не услышал, и угрожающе навис над ним, отчего тот чуть не поскользнулся.
– Зачем ты взял это чёртово письмо, Конмаэл?
Второй раз за утро он ощутил замешательство, но это уже выходило за рамки. Он оттолкнул подчинённого и расправил плечи.
– Я лейтенант Форальберг,
Матей упрямо сжал губы.
– Да будь ты хоть фрейлиной королевы. Нельзя брать такие письма.
– Это просто послание домой от уже умершего солдата.
– Оно никогда не дойдёт до адресата, это знаешь ты и знал он, а вот внутри может быть что угодно. Неспроста такие передачи.
– Я прочитаю.
– А я не про информацию! Отравленный порошок, вдохнув которого ты умрёшь за несколько мучительных минут. Как тебе такое?
– И где бы он раздобыл его тут, в тюрьме? У этих людей ни черта нет за пазухой. Он хотел, чтобы я забрал это письмо. Я его взял и утешил умирающего.
Сержант скривился и тихо выругался. Изо рта его шёл пар.
– Мы тут не санитары, Конмаэл, – он сделал акцент на его имени. – Наше дело расстрел. Святая Мэри пусть пленных ублажает, ну так он у нас мальчик-дурачок. Мы убиваем приговорённых врагов, по закону. Они не просто так оказываются здесь перед нами. Схватывай на лету прописные истины, лейтенант Форальберг, сожги письмо и включайся в работу, иначе сам окажешься, где не надо. Господин.
Матей театрально раскланялся. Конмаэл ничего не стал отвечать, его устраивала прямолинейность сержанта. Хорошее качество. Но оставлять подобное обращение без внимания он не хотел.
Когда они вошли в крепость, Конмаэл остановил Матея перед конвоем.
– Отведите сержанта Разина в тюрьму, на верхний уровень, заприте на двое суток. Очень надеюсь, что за это время он вспомнит, как обращаться к старшему по званию. Передайте Фоке, чтобы не пускал к нему рядового Мэри.
Солдаты конвоя удивлённо переглянулись, но им ничего не оставалось, как подчиниться. Они взяли Матея под руки и повели в сторону подземелья. Тот в ответ лишь кивал и хохотал:
– Выйдет толк, да, лейтенант! Выйдет.
Почему-то Форальберг был уверен, что сержант говорит не о себе.
Вечером того же дня Конмаэл сидел в своей комнате при тусклом свете лампы. Потрескивал камин. Лейтенант вертел в руках конверт, не решаясь его открыть. Потрёпанная и пожелтевшая бумага, прочная, шершавая. От неё пахло потом, сухой землёй и железом. Письмо казалось чем-то чуждым, не принадлежащим ни этой реальности, ни этому моменту. Почерк был крупный, ровный, без наклона, буквы стремились к квадратным формам, будто пишущий боялся, что слова скатятся с бумаги. Получателем значилась Арсиноя Линдебран. Конмаэл рассмотрел конверт под каждым возможным углом, подумал немного, барабаня пальцами по столу, и наконец вскрыл его, аккуратно заглянув внутрь в поисках ядовитого порошка. Но там лежала всего лишь бумага, столь же плотная и шершавая, исписанная таким же почерком, что и на конверте. Форальберг отвернулся к камину. Глядя на пламя, словно надеясь на диалог с древними духами огня, он думал, каких последствий от прочтения письма ему стоит ждать. Не заденет ли это его тщательно выстраиваемого равнодушия? Но вскоре, сочтя такую возможность ничтожной, он быстрым движением вынул бумагу из конверта. Он читал бегло, не желая погружаться в суть, отмечая лишь отдельные слова и фразы. Ничто не привлекло его внимания. Это и правда оказалось прощальное письмо. «И вот ты читаешь это, а я уже мёртв. Давно мёртв. Ты, верно, уже выплакала все глаза, и тут снова я, как призрак, восстал из прошлого. Так не плачь теперь долго. Забирай сына, уезжай за океан. Всё как мы и хотели. Я принял смерть легко и достойно, так и знай, и не мыслил ни о чём, кроме твоего будущего счастья. А оно непременно состоится. Эта фантазия прошла со мной через все тяготы, когда стало ясно, что моя дальнейшая жизнь невозможна. Мой сын вырастет прекрасным человеком, я доверяю твоему воспитанию всецело. И твоя улыбка будет расцветать на новых счастливых землях, я верю в это. Я умер без тревог и с любовью, а это ли не благо?»