Девятимечье
Шрифт:
– Доброго вечера, уважаемый, – слегка наклонил он голову, приветствуя трактирщика, – доброго вечера, ваша светлость, – эльфу он поклонился. – Любезный, я давно в дороге, ни о чем так не мечтаю, как о сытном ужине и теплой постели, но вот беда – ни единой монеты в дырявых карманах не завалялось. – Трактирщик при этих словах нахмурился. – Но я менестрель, и гитара моя всегда с собой. Ежели я буду весь вечер играть здесь, а люди местные, слушая песни, будут эль и вино пить, неужто не хватит с выручки для меня ужина и постели да пары монет?
– Если понравятся твои песни – будут тебе и ужин и постель. Без монет обойдешься, – наигранно
Бард благодарно поклонился и, получив свою плошку с кашей и мясом и кружку эля – как он выразился, «чтобы связки смочить», удалился в угол. Трактирщик же отправил сына разнести по деревне весть о приезжем музыканте.
Не прошло и получаса, как зал трактира был полон. Менестрель, уже давно расправившийся как с ужином, так и с элем, настроил гитару и заиграл. Его звучный голос легко перекрыл обычный трактирный гвалт и разнесся по залу.
Мой храм там, где я – он невидим, но прочен. Вся жизнь – путь к нему, ступени – день за днем. Мой храм – радость сна и раскаянье ночью За то, что любил бездушие свое… Это мираж, игры ума, Жарче огня зной – вечный страж, Мгла в пустыне… [27]27
Сергей Маврин, «Мираж».
Эльф с интересом прислушался. Он собирался было уже уходить в свою комнату – хотелось отдохнуть перед тем, что ему предстояло, да и желания слушать очередного трактирного певца не было – но менестрель пел не то, что обычно исполняли такие заезжие барды. Никаких тебе рыцарей и драконов, прекрасных принцесс и свадеб, никаких разухабистых «пьяных» песенок, никаких лирических баллад…
Мой храм – там, где я стану небом бескрайним. В нем свет всех сердец, разбитых вечной Тьмой. Мой храм – там, где звон неразгаданной тайны: Кто мы на Земле, зачем мы здесь живем? Это мираж, игры ума, Жарче огня зной – вечный страж, Мгла в пустыне…И каждый, кто слышал глубокий, сильный голос певца, невольно спрашивал себя – а кто мы?
Эльф нервно осушил бокал. Он старался не задавать себе вопрос – кто он? Испытывая непреодолимое желание вспомнить себя, он в то же время боялся – а вдруг воспоминания окажутся… какими? Он не знал. Страшными? Болезненными? Постыдными? Возможно, что и так…
Время шло, вино и эль лились в кружки и кубки, народ хмелел… Менестреля просили сыграть то одну, то другую песню из общеизвестных, но он лишь усмехался, и продолжал играть такие же непонятные и никому не известные баллады. И почему-то никто так и не полез вправлять слишком много о себе возомнившему барду мозги при помощи пудовых кулаков. Простые деревенские жители сидели, пили
Подступала полночь. Люди начали расходиться. Допивали эль или вино, ставили на столы пустые кружки, клали перед менестрелем несколько монет и уходили. Наконец в таверне остались лишь хозяин, эльф и бард. Последний, отставив гитару в сторону, сгреб монеты со стола в потертый кожаный кошель, допил остатки вина из кубка и потянулся к чехлу, явно намереваясь воспользоваться второй частью платы хозяина за выступление.
Эльф встал и подошел к менестрелю.
– Благодарю за прекрасную музыку, – вежливо произнес он.
Бард перевел на него взгляд необычайно темных серых глаз.
– Рад слышать столь высокую оценку моего скромного таланта из уст представителя народа, который действительно разбирается в творчестве, – вежливо ответил он.
– Могу ли я попросить вас сыграть еще?
– Вино закончилось, – намекающее протянул бард. Эльф, усмехнувшись, сделал знак хозяину, и спустя полминуты на столе материализовались две бутылки и еще один кубок.
Менестрель задумчиво откупорил одну из бутылок, наполнил оба кубка, залпом осушил свой и налил еще.
– Сыграть еще? И что же хочет услышать благородный эльф с человеческим гербом на пальце? – насмешливо поинтересовался он. – Песнь о рыцаре, принцессе и драконе? Балладу о любви эльфийки к человеку? Или же застольную песенку, которую так любят в трактирах и на свадьбах?
– Спой что-нибудь свое, – попросил эльф, пропустив мимо ушей прозрачный намек на фальшивость дворянского перстня.
– Свое? Я никогда не исполняю собственных песен тем, кто не готов их услышать.
– Я – не готов?
– Не готов.
– А к чему я готов?
– К меньшему, чем то, что тебя ждет, – серьезно сказал человек, глядя эльфу в глаза. – Рожденный не под этим солнцем и не под этим небом, дитя другой Вселенной, крылатый, лишенный крыльев, древний и могущественный, ты – не готов.
Повисло тягостное молчание. Наконец эльф справился с собой и тихо произнес:
– Что ты знаешь обо мне?
– Лишь то, что сказал.
– Кто ты? – прямо спросил он.
– Мое имя ни о чем тебе не скажет, но, если хочешь, могу дать имя тебе.
– Дать имя?
– Имя, которого у тебя нет. И песню я тебе тоже подарю… может, она в будущем сможет подсказать тебе верный путь, Нархгал.
Положив пальцы на струны, менестрель запел.
А за горами, за морями далеко, Где люди не видят, а боги не верят, Там тот, последний в твоем племени легко Расправит крылья, железные перья! И чешуею нарисованный узор Разгонит ненастье воплощеньем страсти, Взмывая в облака судьбе наперекор Безмерно опасен, безумно прекрасен! И это лучшее на свете колдовство, Ликует солнце на лезвии гребня. И это все, и больше нет ничего, Есть только небо, вечное небо… [28]28
Группа «Мельница», «Дракон».