Девятимечье. Тетралогия

Эльтеррус Иар

Глухо кашлянул пистолет, и женщина с полумертвыми глазами осела на землю, коротко всхлипнув.

– О, вернулся! – поприветствовал Бонке Вольфганга. – А мы тут с ублюдками развлекаемся. Тебе тоже оставили! – по знаку штурмфюрера двое эсэсовцев выволокли из шеренги еще одного ребенка, черноглазую и черноволосую девочку-еврейку лет одиннадцати. Бонке наклонился, поднимая с земли молоток, и протянул его Шварц-Кенигу, после чего указал на стену, где между двумя детьми еще оставалось место.

Вольфганг смертельно

побледнел и отшатнулся. Только теперь он понял, что большая часть ужасов, которые рассказывали о некоторых офицерах «Totenkopf», да и других дивизий, – чистая правда. За три года в СС он ни разу не сталкивался с подобным лично – наверное, везло. И сейчас, видя перед собой… нет, не зверей – жутких чудовищ, по какому-то недосмотру притворившихся людьми, – Вольфганг неожиданно понял, что лучше умрет, чем станет таким же.

– Нет, – негромко, но четко проговорил он, глядя Бонке в глаза.

– Что ты сказал?

– Я не буду этого делать. Если жители деревни должны быть расстреляны – я их расстреляю. Мы на войне. Но просто так мучить детей…

– Молчать! – взревел штурмфюрер. – Это что, бунт?

Взгляд Шварц-Кёнига на миг упал на маленькую еврейку. В темных глазах ребенка отражался сумасшедший, едва контролируемый ужас, но лицо ее оставалось спокойным. Она понимала, что ее ждет, но не плакала, не просила пощады и, похоже, готова была умереть, так и не порадовав мучителей ни единым криком.

И глазах девочки Вольфганг неожиданно увидел себя самого. Такого, каким он еще был, и, тут же – каким он станет, подчинившись сейчас приказу.

– Да. Это бунт, – спокойно проговорил он.

На душе мгновенно стало спокойно. Слова были сказаны, назад дороги не было – и от понимания этого Вольфганг почему-то ощутил себя очень умиротворенно и спокойно.

Бонке несколько секунд молчал, борясь с приступом неконтролируемой ярости, а потом тихо осведомился:

– Партайгеноссе, вы отдаете себе отчет в своих действиях? Еще не поздно сослаться на временное помрачение рассудка.

– Нет. Я осознаю, что я делаю и почему я это делаю. Я не буду выполнять приказ.

Дуло пистолета в руках Бонке медленно поднялось и уперлось в грудь Шварц-Кёнига.

– В таком случае, вы будете наказаны. А сейчас, как стоящий выше по званию, я отдаю вам приказ расстрелять пленных и заодно получить шанс на искупление своего преступления. – Пистолет провернулся в руках штурмфюрера, и Бонке рукоятью вперед протянул его Вольфгангу. – Расстреляйте пленных. Начиная с этого старика.

В первую секунду он не понял, в чем дело. Потом до него дошло.

Бонке продолжал развлекаться. Вместо того чтобы тут же расстрелять посмевшего ослушаться его эсэсовца, он хотел заставить этого эсэсовца стать таким же, как он сам. Не получилось сразу – что же, тогда можно попробовать поэтапно.

Пальцы

Вольфганга медленно сомкнулись на рукояти «Люгера». Он знал, что делать.

«Люгер» – хороший пистолет. Большой наклон рукояти иногда приводит к затруднениям при смене магазина, зато благодаря этому наклону повышается точность при стрельбе навскидку.

Вольфгангу не требовалось перезаряжать пистолет. Он знал, что Бонке сделал только один выстрел после перезарядки – когда Вольф заходил на площадь, штурмфюрер как раз сменил магазин. После этого он только выстрелил в живот женщине. Магазин восьмизарядный – значит, осталось семь патронов.

Он и не думал о том, чтобы пристрелить Бонке. Бонке – достаточно хитрая тварь, чтобы предусмотреть даже такой выверт со стороны подчиненного, и уже отошел в сторону, почти что за спину одного из людей Вольфа.

Эсэсовец вскинул оружие, прицелился в голову ближайшего старика – тот обреченно закрыл глаза, сморщенные старческие губы шевелились – видно, шептал какую-то молитву. Палец плавно лег на спусковой крючок…

В следующее мгновение Вольфганг резко перевел ствол в другую сторону и трижды выстрелил, обрывая мучения троих детей.

Хороший пистолет – «Люгер».

Прыжок в сторону, и, пока Бонке не опомнился – еще три выстрела. Еще прыжок, еще выстрел.

И все – в цель.

Штурмфюрер оказался умнее, чем надеялся Шварц-Кёниг. Он не стал стрелять в мятежного эсэсовца, он просто навел на него пистолет и хищно осклабился.

– Дернешься – и эта маленькая дрянь будет умирать очень долго и мучительно. Брось оружие!

Вольфганг усмехнулся и швырнул бесполезный уже «Люгер» под ноги Бонке. Потом медленно извлек из кобуры собственный пистолет и бросил его за землю.

Белый от ярости, штурмфюрер коротко отдал приказ:

– Этих – кивок в сторону стоящих вдоль стены пленных – расстрелять и бросить в яму.

Через полминуты все было кончено, еще минут пять у солдат ушло на то, чтобы перетащить трупы, включая прибитые к стене детские, к яме. Все это время Бонке удерживал девочку, переводя ствол то на нее, то на мятежника. Когда эсэсовцы закончили, Бонке повел маленькую еврейку к яме, приказав Вольфгангу идти впереди них.

У самого края ямы Вольф остановился и обернулся. Бонке же сильно толкнул девочку, так, что она по инерции пробежала несколько шагов, споткнулась о ком мерзлой земли и с криком полетела в яму. Шварц-Кёниг дернулся было ее удержать…

…и в его колено холодно и безжалостно впилась пуля.

Бонке стоял и смеялся.

– Ты сам виноват, – говорил он, медленно выпуская в Вольфа всю обойму. – Если бы ты не сделал глупость и выполнил бы мой приказ, все бы у тебя было хорошо. А так – я даже убивать тебя не буду. Подыхай в яме со своими еврейскими выблядками.