Девять золотых нитей
Шрифт:
— Идемте…
Лета привела их в зал приемов — всех, даже Робар потащился за ними следом. Она остановилась перед стеной, находившейся за возвышением, на которой висело ветхое полотнище, но не гобелен; некогда это было боевым знаменем.
Ах, как жестоко время обошлось с внутренними покоями замка! Но Лета была не то чтобы опечалена этим — скорее, озабочена необходимостью так или иначе решить поставленную задачу. Резные кресла, некогда стоявшие на возвышении под боевым знаменем, превратились в груду обломков. А вот длинный стол сохранился прекрасно, хотя и был покрыт толстым слоем пыли и
Лета взмахнула посохом, и весь мусор тут же улетел куда-то, точно унесенный сильным порывом ветра. А она, указав детям на ветхое знамя, осторожно очертила посохом его границы, что-то монотонно напевая себе под нос — ее песня напоминала вздохи ветра в лесной чаще, — и знамя на стене вдруг шевельнулось. Над ним взметнулась целая туча пылинок, но ни одна из ветхих нитей не порвалась. Напротив, теперь знамя свободно струилось, словно вновь стало целым и новым, а посох Леты челноком метался вдоль полотнища, точно пастух, уводящий стадо от опасности. Но вот полотнище, созданное древним ткачом, упало со стены и послушно легло на стол.
— Не трогайте его! — приказала Лета. — Время для того, чтобы поднять это знамя, еще не настало. И пока что у нас другие цели.
И снова ее посох задвигался и концом своим указал прямо в центр стены, прежде занавешенной упавшим полотнищем. Лета что-то громко скомандовала посоху — слова этого заклятия не произносили вслух с тех времен, когда о сородичах Леты начали складывать легенды.
Между каменными плитами сперва появились трещины. Затем они стали глубже, обрисовывая очертания дверного проема. Стала видна и сама дверь. Потом она открылась.
— Входите! — Лета махнула детям рукой.
Посох ее освещал им путь, и слабые отблески исходившего от него света играли на каких-то металлических предметах, стоявших и лежавших на полу и на многочисленных полках. Это была оружейная. Лета слышала, как восхищенно вскрикнул Гуртен, тут же бросившийся вперед и схвативший меч. Глаза его сверкали от радости и удивления. Остальные тоже понемногу осмелели и решились подойти к полкам, разглядывая всевозможное оружие, но не решаясь ни до чего дотронуться. Затем выбрал себе меч и Орффа. А Тиффин, вопросительно оглянувшись на Лету, словно она могла ему что-то запретить, сжал рукоять обоюдоострого боевого топора.
Мгновение спустя Гуртен возмущенно накинулся на нее:
— Что за шутки? Это же не настоящая сталь! — Он провел рукой по острию выбранного им меча.
Лета рассмеялась:
— Стали ты здесь не найдешь, юный воин! Это все выковано из оружейного серебра, но не беспокойся: клинки вполне остры и надежны.
Сперва ей показалось, что сейчас он опять начнет спорить, но он молчал. Потом кивнул и сказал:
— Ну что ж, у каждого народа свои секреты. Балансировка, во всяком случае, отличная. Держать удобно… — Он сделал пробный выпад.
И тут они услышали крик:
— Нет… нет… Робар!
Алана изо всех сил пыталась что-то отнять у братишки. Покраснев от гнева, тот не желал выпускать из рук длинный кинжал, который вполне мог бы сойти за короткий меч.
— Хочу!.. Хочу!.. Сейчас! Робар хочет это! Пусти!
Алане, похоже, никак не удавалось разжать его ручонки, и Труза схватил мальчика сзади за плечи.
— Ну-ну,
— Хочу! — взвыл Робар и довольно ловко пнул сестру ногой. Труза не успел ни удержать его, ни оттащить в сторону.
— Робар… пожалуйста! — На лице Аланы был написан страх. — Отдай нож Алане, будь хорошим мальчиком!
Пока Робар, извиваясь, пытался вырваться на свободу, Алана один за другим разжимала маленькие пальчики, вцепившиеся в рукоять клинка. Мальчишка вопил так, что в итоге вокруг них собрались и все остальные. Стоило сестре разжать одну его руку, как он быстро замахнулся и что было сил провел ногтями прямо ей по щеке. Алана громко вскрикнула и отшатнулась; ее широко раскрытые глаза смотрели на брата так, словно она видела его впервые.
Марсила оттолкнула девочку в сторону, но Гуртен уже взял инициативу в свои руки и крикнул Трузе:
— Давай-ка его сюда! — И когда тот наконец сумел передать ему яростно сопротивлявшегося мальчишку, прибавил, крепко прижимая Робара к себе: — А теперь отними у него эту штуку!
Не обращая внимания на бесконечные пинки — которые, как показалось Лете, были слишком хорошо нацелены для ослепленного яростью малыша, — Труза отнял у Робара проклятый кинжал, и Гуртен потащил все еще сопротивлявшегося мальчика из оружейной.
Алана дрожала всем телом. По лицу ее текли слезы, смешиваясь с кровью из глубоких царапин, оставленных Робаром.
— Он… он… Он никогда так себя не вел раньше! Ах, Робар! — Она оттолкнула Марсилу и бросилась вслед за Гуртеном и братишкой.
Воцарилась гнетущая тишина. Лета наклонилась и подняла клинок, вызвавший столь ожесточенную стычку. И глаза, и внутреннее чутье говорили, что это самый обычный кинжал. На мгновение какая-то неуловимая мысль тревожно шевельнулась в ее мозгу, но она поспешила успокоить себя: столь отвратительная сцена разыгралась, видимо, просто потому, что всеми оберегаемый и пользующийся полной вседозволенностью малыш — а уж любовь Аланы к брату и вовсе нельзя было не заметить — тоже решил выбрать себе оружие, как и все остальные. Он уже вышел из младенческого возраста и, возможно, довольно давно бессознательно протестовал против чрезмерной опеки со стороны сестры.
Остальные сделали свой выбор быстро. Марсила взяла четыре лука и к ним четыре колчана со стрелами, наконечники которых тоже были сделаны из оружейного серебра, и связала все это в довольно неуклюжий узел. Ласта и остальные предпочли кинжалы, пробуя их остроту на палец. А в качестве основного оружия близнецы взяли дротики с короткими древками — каждый по три; Тиффин по-прежнему сжимал в руках выбранный им боевой топор, а Орффа — меч в ножнах.
Их выбор показался Лете весьма интересным, ведь каждый, по всей видимости, выбрал такое оружие, какое считал наиболее удобным для себя и обеспечивающим наибольшую защиту. Она положила на полку тот кинжал, к которому прямо-таки прилип маленький Робар, и последовала за детьми к выходу. Дверь за ее спиной закрылась сама и тут же снова исчезла, став невидимой.