Девять таинственных историй
Шрифт:
Есть Тихий Трибунал, наконец!
А тут какие-то случайные обиженные люди.
Многие смеялись даже тогда, когда денежное обеспечение деятельности Надзора Семерых сравнялось с казной богатого королевства. Народу — с удовольствием точащему зуб на Высокую Науку без особых причин, впрок! — приятно знать, что где-то в тумане есть вольные стрелки, готовые вступиться. Не спрашивая разрешения у монарха или главы магической ложи. Быстрее ленивца-закона, а бывает, что и вопреки ему. Есть кто-то, способный вынести приговор и привести его в исполнение без лишних проволочек.
Кто-то свой.
Наш.
Защитник.
Семь сословий жертвовали на Надзор
Оттого и прозвали орден — невидимкой.
Вскоре идею поддержали особы королевской крови. Негласно, втихомолку; на всякий случай. Тем паче что государственной власти орден не угрожал. Скорее наоборот. Минули годы, и орден — все так же негласно — поддержали главы чародейских синклитов. Ложа Бранных магов, капитул Коллегиума Волхвования и ректор Реттийского Универмага — в числе первых. Разумные, осторожные, эти волшебники понимали опасность злоупотребления Высокой Наукой, желающей освободиться от скучных законов, правил и ограничений. Они не возражали, если над буйными головами слегка покачается невидимый меч.
Пускай.
В случае необходимости они готовы были дать Семерым любые консультации.
Тихий Трибунал занимался уже совершенными преступлениями, и то лишь при наличии неоспоримых доказательств, а тут возникала чудесная возможность упреждать. Цель оправдывала средства. Высокая Наука — слишком резвая лошадка, чтобы управлять ею при помощи одной узды. Шпоры тоже не помешают. Острые зубчатые шпоры с колесиками.
Жизнь продолжалась.
Более трехсот лет Надзором руководили одни и те же имена. Состав капитула менялся, умирали старики, рождалась молодая смена. Но всегда, кого бы ни избрали в члены капитула, он был обычным, чуждым магии человеком. И всегда отказывался от собственного имени, беря имя предшественника.
Эйрик Кетиль, Овадия Клин, Балтазар Монтего, Гувальд Мотлох, Доротея Рэнфрю, Анна-Мария Елица и Антек Ронцер.
Семеро.
Навеки.
И историям про эту вечную семерку несть числа.
История III. Дама за семью печатями, или Синопсис архивов Тихого Трибунала
Это случилось давно.
Для сказаний и легенд тридцать лет — никак не давно, а просто вчера или даже сегодня. Но для бабочек-эфемеров, кичащихся своим разумом, счет времени идет иначе: на вздохи и удары сердца.
Поэтому скажем — давно, и не ошибемся.
Жил-был Климент Болиголов, боевой маг по найму. Маг он был посредственный, с маной чахлой, зубчатой на гребнях, — только Нихон Седовласец один, а честной шушере тоже кормиться надо. Слонялся Климент по земле туда-сюда, никакими заработками не брезговал. Тут девицу-упырицу в гроб навеки вгонит по просьбе бедствующих соседей, там зеленого змея-погубителя в бутыль загонит и смолой пробку зальет. Отлежится, раны залечит, гонорар пропьет-проиграет, потому что большой охотник до азартных игр — и опять ходит, заказы ищет. Иной раз деревню от разбоя защитит и плату семерицей возьмет, иной раз вместе с разбойниками бойких сельчан, взявшихся за копья, осаживает. Разбойники-то у богатых добра накрали, хотят бедным раздать, а бедняки упираются, оружьем в благодетелей тычут.
Вертись
Однажды заказали Клименту сектанты-язычники из Красных Типунов истребить злую ведьму. Спасу от вражины нет: коровы от ее козней кровавыми слезами доятся, у детей бородавки, у невест девичья честь сама собой перед свадьбой исчезает. Позор, значит, и убытки. Иди, милостивый государь, спасай народ! А народ потом рассчитается.
— Лицензированная? — деловито спросил Климент Болиголов, ибо не искал прямого конфликта с властями.
— Никак нет! — хором ответили язычники. — Самовольная.
— С образованием? — уточнил Климент.
— Дура дурой! — взвыли язычники.
И пояснили:
— Но злющая — страсть!
— Состав преступленья?
— Налицо, сударь ты наш! — и лицо показали.
— Десять двойных бинаров! — загадал Климент. — Если злющая, меньше не возьму…
Сошлись на шести.
Дом ведьмы, который ее крепость, оказался древней хибарой. Дверь вылетела, что называется, с полупинка. Окружен защитным сиянием, Климент Болиголов вступил на вражескую территорию, споткнулся в сенях о рассохшееся корыто, выругался и ворвался в горницу. На дальних холмах за окнами рыдали от восторга заказчики, предвкушая конец горестям.
— Где ведьма? — строго поинтересовался маг у зареванной девчонки, скорчившейся в углу. — Где злая?
— Н-не бей, д-дяденька! — ответила девчонка, пряча лицо в коленки. — Я б-больше не б-б-буду!..
Нет, Климент Болиголов не был слишком уж хорошим человеком. Но и слишком дурным не был. Он смотрел на девчонку, машинально считывая общую мана-фактуру, и все понимал без слов. Старая ведьма подобрала сиротку. Отследила дар, взялась готовить молодую смену. А до конца выучить не успела: померла, болезная. Маны у сиротки оказалось достаточно — не по-ведьмовски, по-мажески! — умений маловато, ума и вовсе никак. Начала пробовать бабкину науку и допробовалась. Били девчонку от сердца, не жалея кулаков. До конца убить побоялись: как бы не стала ночной ламией… Вот и раскошелились на правильную казнь — иди, Климент, губи, Климент!
— Пойдешь со мной? — спросил боевой маг, удивляясь самому себе. Корка глубоко внутри отслаивалась болезненно и непривычно. — Имей в виду, я бродяга. Дома родного нет и не предвидится…
— Д-дяденька! — из тощих коленок высунулось опухшее от слез лицо. — Н-ноги мыть… вод-ду… п-пить!..
Старосте Типунов маг сказал, что ведьму убил. И в землю закопал. И надпись написал дивными рунами. В качестве доказательства ткнул пальцем в ведьму, которой подарил плащ — старенький, с прорехами, но еще теплый. Закопал-написал, потом выкопал и от вас, честных селян, увожу, чтоб ночью спали спокойно. Ты меня понял, староста? Староста понял. Ты меня хорошо понял? Староста понял хорошо, бинары отсчитал и ушел с присмиревшими язычниками обратно в Типуны: праздновать победу.
Самогон в этом году больно ядрен уродился.
Девчонку звали Марией. Таскалась она за Климентом собачонкой, обстирывала-обштопывала, терпела холод и нужду, в достатке была неприхотлива и экономна. Страсть к играм прощала, брань сносила без ропота, раны благодетеля лечила травками и листом подорожника. Поколачивал — слова поперек не молвила. Маг и опомниться не успел, как привык. А на одном привале, под одним плащом, стареньким, но вполне теплым… Дело молодое, сами понимаете. Для девчонки, пожалуй, чересчур молодое вышло, для Болиголова — условно-молодое, потому как седина в бороду. Но сладилось. Жениться, правда, он не хотел, а она не требовала.