Девять драконов
Шрифт:
— Знаешь, дядя, для без пяти минут покойника ты ужасно разговорчив. Но очко у тебя не играет, что правда, то правда. Мозгов мало, это — да, но не трус. Нет, не трус.
— Польщен. Давай ближе к делу.
Усач вытащил из кармана самокрутку и закурил. Она горела очень медленно, оставляя плотное облако пурпурно-серого дыма, однозначно указывая, что набита кокаином, или кружком, или «черной грезой», или еще чем-нибудь более новомодным — уж не знаю, чем. Потом вытащил ее изо рта и, тыча ею в мою сторону, сказал:
— К делу? Можно. Дело, дядя, в том, что теперь это — наша зона.
— Нет, — сказал я. Усач и один из верзил шагнули вперед. — Куда? Стоять. Не нарывайтесь. Идите отсюда и скажите своему боссу, что поручение выполнили. И не будем портить друг другу фотокарточки.
Эти двое переглянулись, оценивая открывшиеся в ходе разговора перспективы. Секунду мне казалось, что они бросятся на меня, но разум возобладал. Усач мотнул своей самокруткой в сторону двери, и его дружки стали отходить. Мне он со смехом сказал:
— Ладно, дядя, будь по-твоему. Холодно сегодня — погода не та, чтоб с тобой разбираться. Но с завтрашнего дня придется платить как раньше. И мы придем. Все придем. Понял? Придем получить то, что нам причитается. А тебя — тебя чтоб тут не было. Так что застегни пиджачок, не пугай нас своей пукалкой, и уматывай домой. Там тебе будет лучше. Поверь мне.
Все четверо гуськом потянулись на улицу, в открывшуюся дверь задул холодный ветер, а потом его словно откусил металлический щелчок: дверь захлопнулась. Ло глянул на меня вопросительно, а я постарался придать своему взгляду как можно больше уверенности.
— Твоя думай — это все?
— Может быть. Не знаю. Хорошо бы, конечно, мне обойтись после этого без химчистки.
Протянув мне засахаренную грушу, таявшую во рту, старик сказал:
— Моя так не считай. Юнцы — ума мало, гонору много. Им обидно стало. Завтра они приходи. Завтра будет больсой сум.
Я только пожал плечами, продолжая жевать. Что я мог на это ответить?
Вот какое интересное дело: засахаренная груша, ничего не весит, чуть подержишь во рту — превращается в сладкую водичку, а в желудке тяжесть страшная. Или на душе?
Всю неделю взлетали ракеты, лопались шутихи, крутились огненные колеса фейерверков. Однако первые девять дней — это были совершенные пустяки по сравнению с десятым днем китайского Нового года. Тут уж началось натуральное светопреставление: на каждом переулке с грохотом рвались заряды, выпуская в небо по двести-триста разноцветных ракет, в воздухе висела пороховая гарь от горящих и пар от сгоревших, а из окон и с крыш продолжали пулять, озаряя яркими сполохами небосвод. Идеальная пора для окрестной шпаны прошерстить округу и пострелять друг в друга — и не только.
Мы с Ло открывали магазин в обычное время, чтобы не вводить рэкетиров в искушение сжечь, не в силах добраться до нас, весь дом. Прочие заведения были закрыты на праздники, и потому старый китаец едва успевал отпускать посетителей. Когда выдалась спокойная минутка, он рассказал мне, откуда пошла
Крестьяне в Китае, отдыхая зимой от полевых работ, постепенно стали праздновать Новый год все дольше и дольше. Конечно, две тысячи лет назад легко было веселиться две недели кряду, наплевав на все и вся. В наше просвещенное время это уже невозможно. И слава Богу: он послал нам легион бескровных старых дам, всем у нас заправляющих. Если бы они не спасли нас от нас же, одному — опять же — Богу известно, что бы с нами было.
Так или иначе, пик праздника — как и у нас — приходится на канун Нового года. Муниципальные власти, желая показать, как свято они чтут права нацменьшинств, решили: торжество так торжество. Эти придурки не сообразили, правда, что китайский Новый год — то же, что наше Рождество и главный день — первый. И, прежде чем им успели объяснить их ошибку, пресса уже начала дикую свистопляску. И наш бесстрашный мэр отдал полиции приказ не вмешиваться, за фейерверки и прочий беспорядок не штрафовать и даже перекрыть движение на соседних улицах, чтобы машины не мешали народному ликованию.
И потому в самый обычный рабочий день в Чайна-тауне продолжали греметь взрывы петард, в небе висели гроздья разноцветных ракет, а большинство лавок и магазинов было закрыто, ибо их владельцы должны были выбирать между страхом перед рэкетирами и уважением к тупому безразличию нашего мэра. В общем, добро пожаловать в Нью-Йорк.
Посетители валом валили к Ло, и половина его домочадцев помогала старику их обслуживать. Когда приходило время ленча, миссис Ло и ее внучка сносили вниз два подноса, доверху заставленные тарелками с лапшой и свининой, поджаренным рисом, креветками. Затем следовал чай с разнообразными плюшками и печеньями и огромное блюдо с уже нарезанными апельсинами. И все это — для того, чтобы до обеда мы не умерли с голоду, понимаете? Пока мы закусывали, внучка моего клиента подошла ко мне и сказала:
— Мистер Хейджи, а мистер Хейджи!
— Я к твоим услугам, Джит Джинг.
— Сегодня будет плохо?
— Вероятно, — ответил я. В семействе Ло детям было принято говорить правду, какая бы она ни была. И, кроме того, язык не поворачивался врать этой девочке — бывают такие. — А почему ты спрашиваешь?
— До сих пор вам, мистер Хейджи, ужасно везло. Но ведь нельзя же тратить всё везение на нас. И потому я вам принесла вот это.
И она протянула мне цепочку, на конце которой болтался дракон из слоновой кости. Однако приглядевшись, я понял, что вокруг большого дракона извиваются еще восемь маленьких дракончиков — то ли играют, то ли дерутся.
— Вот спасибо, — сказал я. — Эта штука приносит удачу?
— Девять драконов в доме — счастливая примета. В каждом доме надо, чтоб стояли или висели где-нибудь девять драконов, и тогда там будет счастье. И необязательно, чтоб они были особенные какие-то: годятся любые, и место им любое подходит. Только их должно быть девять.
— Но ведь я же не дома сейчас, — полушутя сказал я.
— А у вас и нету дома, — ответила она совершенно серьезно.
— Как это нету? Я живу в Бруклине, в Бенсонхерсте.