Девяносто третий год
Шрифт:
– - Я знаю все, что говорится за вашим столом в те дни, когда Леба приглашает Давида отведать пирогов, которые печет Элизабет Дюпле, ваша будущая свояченица, Робеспьер. Я око народа и вижу все из своего подвала. Да, я вижу, да, я слышу, да, я знаю. Вы довольствуетесь малым. Вы восхищаетесь сами собой и друг другом. Робеспьер щеголяет перед своей мадам де Шалабр, дочерью того самого маркиза де Шалабра, который играл в вист с Людовиком Пятнадцатым в день казни Дамьена. О, вы научились задирать голову. Сен-Жюста из-за галстука и не видно. Лежандр всегда одет с
– - Зато ваши портреты, Марат, валяются во всех сточных канавах, -сказал Робеспьер, и голос его звучал еще спокойнее и ровнее, чем голос Марата.
Их беседа со стороны могла показаться безобидным пререканием, если бы не медлительность речей, подчеркивавшая ярость реплик, намеков и окрашивавшая иронией взаимные угрозы.
– - Если не ошибаюсь, Робеспьер, вы, кажется, называли тех, кто хотел свергнуть монархию, "дон Кихотами рода человеческого".
– - А вы, Марат, после четвертого августа в номере пятьсот пятьдесят девятом вашего "Друга народа", -- да, да, представьте, я запомнил номер, всегда может пригодиться,-- так вот вы требовали, чтобы дворянам вернули титулы. Помните, вы тогда заявляли: "Герцог всегда останется герцогом".
– - А вы, Робеспьер, на заседании седьмого декабря защищали госпожу Ролан против Виара.
– - Точно так же, как вас, Марат, защищал мой родной брат, когда на вас обрушились в клубе Якобинцев, Что это доказывает? Ровно ничего.
– - Робеспьер, известно даже, в каком из кабинетов Тюильри вы сказали Гара: "Я устал от революции".
– - А вы, Марат, здесь, в этом самом кафе, двадцать девятого октября облобызали Барбару.
– - А вы, Робеспьер, сказали Бюзо: "Республика? Что это такое?"
– - А вы, Марат, в этом самом кабачке угощали завтраком марсельцев, по три человека от каждой роты.
– - А вы, Робеспьер, взяли себе в телохранители рыночного силача, вооруженного дубиной.
– - А вы, Марат, накануне десятого августа умоляли Бюзо помочь вам бежать в Марсель и даже собирались для этого случая нарядиться жокеем.
– - Во время сентябрьских событий вы просто спрятались, Робеспьер.
– - А вы, Марат, слишком уж старались быть на виду.
– - Робеспьер, вы швырнули на пол красный колпак.
– - Швырнул, когда его надел изменник. То, что украшает Дюмурье, марает Робеспьера.
– - Робеспьер, вы запретили накрыть покрывалом голову Людовика Шестнадцатого, когда мимо проходили солдаты Шатовье.
– - Зато я сделал нечто более важное, я ее отрубил.
Дантон счел нужным вмешаться в разговор, но только подлил масла в огонь.
– - Робеспьер, Марат, -- сказал он, -- да успокойтесь вы!
Марат не терпел, когда его имя произносилось вторым. Он резко
– - При чем тут Дантон?
– - спросил он.
Дантон вскочил со стула.
– - При чем? Вот при чем. При том, что не должно быть братоубийства, не должно быть борьбы между двумя людьми, которые оба служат народу. Довольно с нас войны с иностранными державами, довольно с нас гражданской войны, недостает нам еще домашних войн. Я делал революцию и не позволю с нею разделаться. Вот почему я вмешиваюсь.
Марат ответил ему, даже не повысив голоса:
– - Представьте лучше отчеты о своих действиях, тогда и вмешивайтесь.
– - Отчеты?
– - завопил Дантон.
– - Идите спрашивайте их у Аргонских ущелий, у освобожденной Шампани, у покоренной Бельгии, у армий, где я четырежды подставлял грудь под пули, идите спрашивайте их у площади Революции, у эшафота, воздвигнутого двадцать первого января, у повергнутого трона, у гильотины, у этой вдовы...
Марат прервал Дантона:
– - Гильотина не вдова, а девица; на нее ложатся, но ее не оплодотворяют.
– - Вам-то откуда знать?
– - отрезал Дантон.
– - Я вот ее оплодотворю.
– - Что ж, посмотрим, -- ответил Марат.
И улыбнулся.
Дантон заметил эту улыбку.
– - Марат, -- вскричал он, -- вы человек подвалов, а я живу под открытым небом и при свете дня. Ненавижу гадючью жизнь. Быть мокрицей -- покорно благодарю! Вы живете в подвале. Я живу на улице. Вы не общаетесь ни с кем, а меня видит любой, и любой может обратиться ко мне.
– - Еще бы!.. "Мальчик, пойдем?.." -- буркнул Марат. И, стерев с лица следы улыбки, он заговорил властным тоном:--Дантон, потрудитесь дать отчет в истраченной вами сумме в тридцать три тысячи экю звонкой монетой, каковую вам вручил Монморен от имени короля якобы за то, что вы исполняли в Шатле должность прокурора.
– - За меня отчитывается четырнадцатое июля, -- высокомерно ответил Дантон.
– - А дворцовые кладовые? А бриллианты короны?
– - За меня отчитывается шестое октября.
– - А хищения в Бельгии вашего неразлучного Лакруа?
– - За меня отчитывается двадцатое июня.
– - А ссуды, выданные вами госпоже Монтанзье?
– - Я подымал народ в день возвращения короля из Варенна.
– - А не на ваши ли средства построен зал в Опере?
– - Я вооружил парижские секции.
– - А сто тысяч ливров из секретных фондов министерства юстиции?
– - Я осуществил десятое августа.
– - А два миллиона, негласно израсходованные Собранием, из которых вы присвоили себе четверть?
– - Я остановил наступление врага и преградил путь коалиции королей.
– - Продажная тварь!
– - бросил Марат.
Дантон вскочил со стула, он был страшен.
– - Да, -- закричал он, -- я публичная девка, я продавался, но я спас мир.
Робеспьер молча грыз ногти. Он не умел хохотать, не умел улыбаться. Он не знал ни смеха, которым, как громом, разил Дантон, ни улыбки, которой жалил Марат.