Девушка с приветом

Нестерова Наталья Владимировна

— Зачем? — грубо спросила я.

Они втягивают меня в свои дела, вовлекают в государственные преступления.

— Чтобы узнать, не нужно ли вам чего-нибудь.

— Мне ничего не нужно, — сказала я быстро.

— Хорошо. Но если у вас возникнут проблемы, пожалуйста, обращайтесь ко мне. Любые проблемы. Запишите мой телефон.

— Ничего я записывать не буду.

— Да? — Георгий Жданов явно растерялся. — А как там Рэй?

— Отлично.

— Ну что ж. Я не покажусь вам назойливым, если еще раз предложу записать мой телефон?

— Покажетесь.

И мне больше не звоните. Всего доброго! — Я положила трубку.

Сердце билось учащенно. Они знают мой номер телефона. Серж им дал. Сам умотал за бугор, а меня сейчас начнут шантажировать его приспешники. Может быть, собраться с духом и самой заявить о том, что разоблачила вражеского шпиона? Или написать анонимку? Тогда хоть меня не посадят. Фу, гадость какая! Собраться с духом! Нет у меня такого духа, чтобы доносить на Сержа. Как я люблю его! Как я ненавижу его! И голова раскалывается. В справочнике посмотреть. Как это называется? Алкогольная интоксикация или уже белая горячка?

* * *

Зима была не только холодной, но и на редкость снежной. Будто кто-то по очереди две педали нажимал: день — мороз трескучий, день — метель. Сугробы уже не казались покрывалом, убравшим с глаз скомканные простыни и грязную одежду. Они превратились в испытание для пешеходов и обещали веселенькую весну с бурным таянием.

В овраге вдоль речки шла тропинка, которую утаптывали собачники и гуляющий народ. Утром в субботу тропинка только слегка просматривалась, тянулась извилистым желобом по берегу — еще никто не ходил по снегу, выпавшему ночью, и мы с Рэем были первыми.

Пробираться по сугробам было тяжело, я запыхалась и остановилась у того места, где на склоне оврага любители крестьянского труда разбили огороды. Высокие заборы из материала со свалок окружали квадраты и прямоугольники захваченной земли. Кое-где огороды тесно прилегали друг к другу, тогда у них появлялась общая стена, но некоторые индивидуалисты располагались на отшибе.

Летом сквозь частокол здесь можно было увидеть картофельные рядки, кустики с клубникой и ботву корнеплодов.

Не скамейка в романтическом парке, не пригорок под кустом сирени и не берег под ивой плакучей, а именно это место стало для меня памятным благодаря двум мужчинам — Толику и Сержу. Первый поставил здесь на меня клеймо невежи, а второй вызвал у меня приступ жгучей ревности.

Год или два назад.., да нет же, в этом году, в марте, мы пришли сюда с Анатолием. Вначале посетили выставку авангардной скульптуры в Центральном выставочном зале. Драные сети, с запутавшейся в них вяленой рыбой и грязными бутылками, фигуры девушек, сделанные из старых стульев, сваренные из кусочков металла морды — лицами их никак не назовешь — и прочие произведения современного искусства быстро меня утомили. Я безуспешно силилась понять, что хотели сказать творцы. В итоге пришла к выводу, что они просто насмехались надо мной, над моим представлением

о прекрасном. Тогда я и предложила Толику приехать сюда, к самостийно захваченным огородам.

Начиналась весна, таял снег, солнце, даже если его закрывали легкие облака, светило ярко и мощно. Торчащие из белой земли голые деревья с черными ажурными ветками служили отличным фоном для оград огородов. Именно эти ограды я хотела показать Толику. Выше человеческого роста, сплетенные из металлических прутьев, кусков арматуры, железок, проволоки, они включали разнообразные предметы: панцирные сетки и спинки кроватей, детали велосипедов, детских колясок, санок — всего, что можно было вплести в человеческое гнездо из ржавого металла.

— Смотри, — развела я руками, — народное авангардное творчество.

— Какая пошлость! — брезгливо сморщился Толик.

— А по-моему, — не согласилась я, — бездна экспрессии. Тут тебе и неизбывная тяга человека к земле, желание вырваться из дома — бетонной коробки, погрузить руки в землю, бросить в нее семя, наблюдать за всходами.

И свирепой ненависти к возможным посягательствам хоть отбавляй: видишь, основной связующий материал — колючая проволока.

— Ты это называешь творчеством?

— Фольклор в чистом виде. Сочиняют песню поэт с композитором, а люди складывают частушки. Тужится развеселить публику писатель-юморист, а народ придумывает анекдоты. И главное, основа совпадает. Там, на выставке, дырявые ведра — и здесь; там старые чугунные радиаторы — и здесь; там изогнутые трубы водопроводные — и здесь.

— Ты не можешь отделить настоящего искусства от примитивной возни на помойке.

— Научи.

Толик разразился лекцией о современном искусстве, упомянул Сикейроса, который доказывал в своих книгах, что детский рисунок — это не искусство, а весьма похожая на ребяческую мазню работа примитивиста — это искусство.

— Ты пойми, — говорил он, — ведь кто эти огороды возделывает? Серая, пошлая масса. О какой эстетике может идти речь?

Сам Толик трудился на потребу этой массы. Вовсе не абстрактные полотна писал, а рисовал пухлощеких младенцев на коробках с детским питанием, дородных доярок на этикетках для масла и мультфильмовских коров на пакетах молока.

— Ты, Юленок, не по этой части, — сказал он примирительно, обнял меня и повел к дому.

— Не по какой? — уточнила я.

— Не по части общения на предмет искусств.

— Я исключительно на предмет половой дружбы?

— Исключительно на предмет любви. Ты, малышка, такая свежая, юная, вокруг тебя необыкновенная сексуальная аура, рядом с тобой я намагничиваюсь чудной энергией…

Ну и так далее, как обычно.

Во время одной из прогулок с Сержем я тоже завела разговор о злополучных огородах и заборах. Высказала свою крамольную мысль о народном творчестве в плетении абстракционистских оград, упомянула Сикейроса, о котором и понятия не имела как о писателе.