Девушка с приветом

Нестерова Наталья Владимировна

И то, что он говорит с акцентом, с совершенно не русскими интонациями, половину слов якобы «забыл», а во второй половине неправильно делает ударения. Он не знает, кто такая Алла Пугачева, он слыхом не слыхивал о большинстве наших артистов и не смотрел ни одного старого фильма. Он поддергивает брюки, когда садится, вытирает рот салфеткой, ест, пьет, сморкается — все не по-нашему. Кстати, насчет «сморкается». Он никогда этого не делает в нормальный носовой платок — только в разовые бумажные салфетки. У него вообще нет носовых платков!

— Кэти, но я родился за границей, учился

там и потом много лет прожил далеко от России, — вяло оправдывался Серж.

— Ну и что? — Я почти кричала. — Тысячи людей работали за границей, но они не забыли, что картошку у нас продают облепленную грязью, а машины не тормозят, чтобы пропустить пешеходов. Я уж не говорю о том, что родная речь у них не хромает. Ты со своими приятелями общаешься по телефону на английском и испанском, трещишь за милую душу. А по-русски спотыкаешься на каждом шагу. Ты в словаре смотрел, что значит «карманник» — а это любому ребенку известно. Как и то, что «перекусить» означает покушать, а «косой» — это пьяный.

Плохо же тебя готовили! Как ты израильского министра обозвал? Подхвост! Вместо прохвост! А под хвост.., коту под хвост моя жизнь.., наша…

— Кэти, успокойся. — Серж принялся меня укачивать. — Только не плачь, пожалуйста. Э-э-э, не ставь глаза на мокрое место, — гордо похвастался он знанием русской фразеологии.

Я тихо застонала от отчаяния.

Серж ласково поглаживал мою голову и о чем-то размышлял. Волнуется, разоблаченный? Прикидывает, что со мной сделать?

— Кэти, ты оказалась невольно в ловушке своих мозгозаключений. Но я могу тебе помочь только в том случае, если ты согласишься стать моей женой.

— А в противном случае мозгозаключения, — последнее слово я произнесла ядовито, — что диктуют? Меня надо ликвидировать?

— Не смей говорить глупостей! — вспыхнул Серж. — Твоя безопасность мне дороже собственной, но я не могу рисковать жизнью других людей.

— Твоих сообщников?

— Называй их так, если хочешь. Ты выйдешь за меня замуж? Поверь, стоит тебе сказать «да», и все разрешится самым правильным образом.

— Серж, тебя посадят в тюрьму?

— Вряд ли. Кэти, я вынужден твердить, как попогайо, по-пу-гай, — поправился он, — выходи за меня замуж! Я тебя очень люблю. Я никогда и никого так не любил. Ты мне дороже солнца, жизни. Кэти, я не могу без тебя!

Вот! Стоило его разоблачить, так и слова любви посыпались. Но они только возмутили меня:

— Как ты можешь заниматься такими грязными делами: разнюхивать, выслеживать, воровать секреты и что там еще! Шпион, разведчик — один черт! Одинаково мерзко.

И Серж второй раз косвенно подтвердил свою вражескую сущность, устроив мне допрос:

— Кэти, представь, что ты на войне. Пошла бы ты в разведку с плохим человеком?

— Нет.

— А в мирное время стала бы шпионить за плохим человеком?

— Нет.

— Сделай из этого выводы. Кэти, все складывается не очень удачно. Этот наш разговор залез не вовремя. Завтра я должен уехать в командировку. Не хочу оставлять тебя в плохом самочувствии, но сделать ничего не могу, пока ты не ответишь согласием на семейную жизнь.

— В какую командировку ты едешь?

Куда? На сколько?

— В Брюссель, — нехотя ответил Серж, — примерно на неделю.

— К своим?

— Да, естественно. А Рождество и Новый год я предлагаю тебе встретить в Париже. Париж в Рождество сказочно красив. Ты ведь там не была?

Серж умел ловко менять тему разговора.

Он всегда так поступал, когда речь заходила о его работе. И еще он мастерски поворачивал дело так, что я в итоге уговаривала его сделать то, чего он сам добивался. Но теперь меня не проведешь!

— Ни в какой Париж я не поеду! Командировка у него! Да нормальный человек о заграничной командировке за месяц всем рассказывает. И еще подробно живописует мытарства с визой. А ты с ночи на утро — мне в Брюссель по делу срочно!

— Верно, по делу и срочно.

— Серж, очень тебя прошу — сдайся властям! Я не могу жить по уши во вранье. Раньше — могла, а сейчас — не смогу. Тебя надолго посадят? Я тебе передачи буду посылать и на свидания ходить. Господи, как я не хочу с тобой расставаться!

— Кэти, ты выйдешь за меня замуж?

— А ты сдашься?

— Дьявол! Я начинаю потерять терпение. Мы ходим по кругу. Больше того, что сказал, я тебе не скажу. И жду твоего ответа.

— Когда мы учились в седьмом классе, в школу прислали нового учителя литературы. Молодого, после института, со стильной бородкой и в джинсах. Все девчонки с пятого по десятый класс дружно в него влюбились. Он факультатив вел по западной литературе — мест за партами не хватало. Он предлагал нам читать классические драмы Корнеля и Расина, на которых мы засыпали после первых же строк. Рассказывал об основном конфликте в литературе того времени — конфликте между гражданским долгом и личными чувствами. Мы слушали его и млели, а конфликт этот казался чушью собачьей. Но теперь я понимаю.., понимаю, что он есть.., что я в него вляпалась.., я не хочу предавать родину.., не хочу шпионить.., я тоже тебя.., ты мне нравишься.., я хочу с тобой.., я не могу с тобой…

Слезы, как водится, хлынули бурно и безудержно.

— О, Кэти, я знаю только один способ прекратить твои слезы, — прошептал Серж, отрывая меня от подушки и покрывая лицо поцелуями.

Что и говорить, способ был безотказный.

Утром Серж разбудил меня ни свет ни заря. За окном — сплошная темень, а он одет в пальто, на полу стоит чемодан.

— Мне пора, любимая, — сказал Серж, целуя на прощание. — Все будет хорошо.

Еще он напомнил, где лежат деньги, мне велел как следует питаться, а Рэю — хорошо себя вести. И ушел.

* * *

Говорят, нет ничего хуже, чем догонять и ждать. Догонять мне было некого, а вот ждать — да еще неизвестно чего, у моря погоды, — пришлось.

Правда, нынче я тосковала не одна. Печальный Рэй большую часть времени лежал в прихожей, мордой к входной двери, уткнув нос в ботинок Сержа. Когда нам приходилось совсем лихо, мы шли в квартиру Сержа и молча сидели там на диване. На комоде осталась только одна фотография его жены и дочери.

Я не просила, но Серж убрал остальные — заметил, что я упираюсь в них взглядом.