Девушка из министерства
Шрифт:
Рузанна его ждала. Возвращаясь с объектов, спрашивала у Зои: «Ко мне никто не приходил?» Почему-то неудобно было спросить прямо…
Зоя отвечала:
— Звонили по телефону, приходили из треста, из планового отдела…
Однажды, опустив голову над ящиком письменного стола, Рузанна заметила:
— Надо бы узнать в тресте, заключили они договор с художником…
— С художником? — переспросила Зоя. — Заключили. Он позавчера, что ли, приходил. Фокусы нам показывал. Забавный мальчишка.
Значит,
Не поднимая головы, она сказала:
— Он уже окончил институт.
— А все-таки мальчишка, — равнодушно ответила Зоя.
И Рузанна почувствовала против нее раздражение. А собственно, почему?
В кафе она пошла по долгу службы, уверенная, что встретит там Гранта. Но в большом зале, сыром от непросохшей штукатурки и темноватом, как бывает всегда в необжитых помещениях, Гранта не было. Не было никого, кроме Баблоева. Он ходил за Рузанной с видом человека, подчиненного обстоятельствам.
— Весь ремонт на мне. Этот прораб — пустое место. Никакого представления о задачах объекта.
В углу на гвоздике висела измазанная красками блуза, а на полу лежали связанные в пучок кисти. Рузанна подумала, что это вещи Гранта. Но она не спрашивала о нем именно потому, что ей хотелось спросить. Глупость какая-то получалась.
Она только вскользь справилась:
— Когда кончаете?
— Да вот стены просохнут.
Рузанна ушла, досадуя на себя.
Грант появился в самое неожиданное время. Он пришел к Рузанне домой поздно вечером.
Мама вышла на стук. Вернувшись, сообщила:
— Это тебя. С работы, что ли…
Художник стоял в маленькой передней. Его волосы блестели от мокрого снега, по лицу стекали капли.
— Что случилось?
— Все!
Он будто выдохнул это короткое слово. И, не ожидая ее вопросов, торопливо объяснил:
— Они вымазали стены олифой. Пропитали штукатурку олифой. Краска ляжет на поверхность, как блин… Как, — он поискал сравнения, — как холодная лягушка.
— Но так всегда делают! Под роспись кладут на стены олифу.
— В банях, — зло ответил Грант. — Мне нужна мягкая стена, которая впитает краску, без блеска, без холода. Что же вы стоите? Пойдем! — Он нетерпеливо протянул руку.
Ей даже не пришло в голову спросить, для чего идти смотреть пропитанные олифой стены. Она забыла ввести Гранта в комнату, и, пока одевалась, волнуясь и теряя то чулок, то расческу, художник стоял в передней — нахохлившийся как воробей в непогоду.
— Куда ты ночью? — удивленно спросила Ашхен Каспаровна.
На это Рузанна ответить не сумела.
Они бежали по улицам, мокрым от колкой, смешанной с дождем снежной крупы. Бежали так, будто торопились предотвратить ошибку. Но все уже было сделано. В пустом зале, куда их впустил сторож, тускло поблескивали желтоватые стены.
Грант
— Почему же вы не предупредили? — спросила Рузанна.
Она уже поняла, что придется сбить всю штукатурку и произвести работу заново. Прикинула в уме, во сколько это обойдется. Такой перерасход потребовал бы специального разрешения. Кроме того, нарушались сроки…
— Сейчас бесполезно выяснять, кто кого предупреждал, — нехотя отозвался Грант. — Можно это исправить?
— Сомневаюсь. Вам придется примириться с олифой.
— Нет, — коротко ответил художник.
— А договор?
— Кто-нибудь меня заменит, — усмехнулся Грант, — художник найдется. То, что я хотел, нельзя сделать на этом материале.
— Ну, сделайте что-нибудь другое, — настаивала Рузанна.
— Почему вы меня не понимаете? — нахмурился Грант. — Чтобы начать дело, надо быть убежденным. Вот, например, вы не пошли бы тогда, помните, просить комнату для меня или, скажем, для Сашки Баблоева? Правда? Вы были убеждены — и все получилось. Без убеждения ни черта не выйдет.
— Какие разные вещи вы путаете! — возмутилась Рузанна.
Грант не спорил. Он только сказал:
— Нужно поверить, что я сделаю настоящее. Тогда все окажется возможным.
— А вы сами верите?
— Сейчас безусловно. И работая — буду верить. А потом скажу себе: «Что ты сделал? Картину на стене ресторана? Там ей и место!» И забуду о ней. Пока у меня всегда так. Но, начиная работу, надо верить. И чтобы мне помочь, тоже надо верить.
— Но чему? — Рузанна была сбита с толку. Ведь сейчас Грант говорил против самого себя. Так она, привыкшая к точным, определенным понятиям, понимала его слова.
Художник посмотрел, как ей показалось, грустно и с осуждением. Рузанне стало неприятно. Она уже не хотела его обидеть. Она уже приняла его правоту.
— У меня требовали эскизы. — Грант соскочил с лестницы. — Я сделал. Очень приблизительно, но посмотрите.
Из-за листов фанеры, прислоненных к стене, он достал большой альбом.
В зале было темновато. Пришлось встать под самую лампочку. Художник перелистывал страницы. На каждой была изображена тяжелая ледяная пирамида большого Арарата и изящный конус малого. Бежала дорога, обсаженная тополями. В долине курились синие прозрачные дымки города.
Рузанна видела много картин, изображающих вечную гору. На рассвете и на закате, в облаках и под ясным небом, озаренную луной и освещенную солнцем. Арарат, безучастный в своем величии, возвышался над землей. В работе одного большого мастера Рузанну когда-то поразила тоненькая желтая ромашка, изображенная на переднем плане. Глядя на нее, можно было ощутить терпкий степной запах. Цветок был одинок и ничтожен перед сумрачным массивом горы. Он вызывал раздумье о бренности живущего.
Все привыкли к такому изображению Арарата.