Девушка из его прошлого

Гарвис-Грейвс Трейси

Вместо этого я ухожу прочь, чувствуя себя безумно одиноким и очень, очень усталым.

6. Анника

Иллинойсский университет в Урбане-Шампейне

1991

Через неделю после того, как я обыграла Джонатана в шахматы, Эрик за несколько минут до начала воскресной встречи клуба сел напротив меня, тем самым восстановив порядок в хаосе, в который он вверг мой мир.

– Пожалуйста, скажи мне, что в этом году ты согласишься

участвовать, – начал он.

– Ты же знаешь, что нет.

– Ты могла бы, если бы захотела.

– Я не хочу этого делать. Мне не нравится быть вдали от дома.

– Тебе придется уезжать всего пару раз. Три, если мы попадем в Панамериканский межвузовский чемпионат. В октябре будет тренировочный тур в Сент-Луисе. Ты можешь поехать туда. Посмотришь, как получится. А оттуда поехать домой.

– Я не вожу машину.

– Тебя бы кто-нибудь отвез.

– Я подумаю.

Эрик кивнул.

– Хорошо. Держу пари, тебе понравится.

Я знала, что сразу возненавижу поездку, и поспешила выкинуть эту мысль из головы. Я изучала доску, уже формируя свою стратегию и обдумывая, какой ход будет наиболее эффективным, как чей-то голос произнес:

– Ты не будешь возражать, если я снова поиграю с Анникой?

Джонатан смотрел на нас сверху вниз. Зачем ему снова играть со мной? В тех нечастых случаях, когда Эрик пропускал встречу, другие члены клуба редко приглашали меня поиграть, и в итоге я потихоньку уходила и возвращалась домой.

– Конечно, старик. Никаких проблем, – сказал Эрик.

Джонатан сел напротив меня.

– Ты не против?

Я вытерла ладони о юбку и постаралась не паниковать.

– Я всегда играю с Эриком.

– Он твой парень?

– Что? Нет. Я просто… Я всегда с ним играю.

Но Эрик уже занял место через две доски от меня с первокурсником по имени Дрю.

– Извини. Хочешь, чтобы я попросил его вернуться?

Я-то как раз хотела этого, но еще больше хотела, чтобы мы начали играть и прекратились все эти разговоры. Поэтому я сделала единственное, что могла, чтобы этого добиться: взяла свою белую пешку и сделала первый ход.

На этот раз победил Джонатан. Я пустила в ход все свои навыки, но их все равно не хватило, и он заслужил победу.

– Спасибо, – сказал Джонатан. – Это была отличная игра. – Джонатан насвистывал, собирая свои вещи.

Наша партия продолжалась так долго, что все уже разошлись ужинать. Когда я взяла свой рюкзак и повернулась в сторону двери, Джонатан схватил свой и пошел вместе со мной. Я отчаянно надеялась, что это просто потому, что мы оба идем к двери, и что по пути к ней он будет молчать, но я ошиблась.

– Хочешь, догоним остальных? Поедим пиццы?

– Нет.

– Ты действительно хорошо играешь в шахматы.

– Я знаю.

– Ты давно играешь? – не унимался он.

– С тех пор, как мне исполнилось семь.

– Ты давно в шахматном клубе?

– С первого курса.

В нем было, наверное, шесть футов два дюйма против моих пяти футов четырех дюймов, и ноги у него были намного длиннее моих. Мне пришлось ускорить шаг, чтобы соответствовать его темпу и отвечать на вопросы, которыми Джонатан продолжал забрасывать меня. Это

было несправедливо, ведь я не хотела отвечать или вообще идти с ним рядом.

– Ты всегда знала, что вступишь в клуб?

– Нет.

Я случайно обнаружила шахматный клуб через три недели после того, как заселилась в общежитие: в тот день я позвонила родителям, сказав им, что бросаю учебу, и попросила приехать за мной на следующее утро. Предыдущие двадцать дней я провела в парализующем водовороте громких звуков и неприятных запахов, подавляющих стимулов и сбивающих с толку социальных норм. В общем, на меня свалилось гораздо больше того, с чем я могла справиться. Родители забрали меня из школы в середине седьмого класса, и дальше мать обучала меня на дому, так что переезд в общежитие колледжа стал особенно внезапным и пугающим. Дженис Олбрайт, болтливая брюнетка из Алтуны, штат Айова, которую университет случайно назначил моей соседкой по комнате, казалось, легко преодолевала стремительный натиск студенческой жизни, а я тем временем застряла в лабиринте, делая неправильные повороты и отступая назад. Я тянулась за Дженис, как струйка дыма, которую она никак не могла стряхнуть, одинокая фигура в море обнимающихся парочек и компаний друзей, смеющихся и шутящих по дороге на занятия. Я ходила за ней на лекции, в библиотеку и в столовую.

В то воскресенье Дженис и две ее подруги вернулись в нашу комнату в общежитии вскоре после того, как я со слезами на глазах позвонила своим родителям. Одна из них села рядом с Дженис на кровать, а другая устроилась на краю моей. Я сидела, скрестив ноги практически у подушки, и появление девушки заставило меня нырнуть под одеяло с книгой и фонариком – маневр, которым я пользовалась с детства, когда мне полагалось спать, а не читать. Был сентябрь, и наша комната, в которой не было кондиционера, большую часть времени напоминала сауну. Под одеялом было почти невыносимо, воздух стал душным и горячим.

– То, что ты так выглядишь, еще не значит, что ты можешь быть странной, – сказала девушка.

Я замерла, надеясь, что она обращается не ко мне, но тут же поняла, что как раз ко мне. Я достаточно часто слышала разные вариации этих интонаций, когда делала что-то, что люди считали странным или необычным. «Она же такая хорошенькая», – удивлялись они, словно то, как я выгляжу, и то, как себя веду, были взаимоисключающими факторами. Я действительно хорошенькая. Знаю это по двум причинам: люди говорили мне это всю мою жизнь и у меня есть зеркало. Иногда я задавалась вопросом, насколько хуже люди относились бы ко мне, будь я уродиной. Я никогда не думала об этом долго, потому что была почти уверена, что знаю ответ.

– Не груби, – приказала Дженис.

– Что не так? – удивилась девушка. – Это же правда странно.

Хотя Дженис редко разговаривала со мной за те три недели, что мы жили вместе, она никогда не была груба со мной. А однажды, на второй неделе нашей жизни в общежитии, когда у меня катастрофически не хватало чистой одежды, Дженис показала мне, где находится прачечная, и научила пользоваться стиральными машинами. Мы молча стояли бок о бок, складывали чистую одежду и убирали ее в корзину, которую Дженис привезла в нашу комнату.