Девственницы
Шрифт:
— Конечно нет! А что?
— Мама говорит, ты сумасшедшая.
Тот изумленно воззрилась на Кисала:
— Почему?
— Потому что у тебя припадки. У нас была тетя в Калькутте, и у нее случались припадки. Она была полоумная.
Тот посидела секунду-другую, а потом шлепнула по воде сачком, спугнув стайку камышниц, плывших в тень под мостом.
— Передай своей маме, что я не сумасшедшая. Вот Симус О’Фланнери — он сумасшедший. А у меня только иногда бывают припадки. Понял?
Кисал кивнул:
—
— Прямо сейчас?
— Ага.
Она вытащила сачок из воды и положила на землю.
— Сейчас не будет, потому что я приняла таблетку вместе с овсяными хлопьями, и еще одну приму вечером, за ужином. — Она вынула из кармана пластмассовую бутылку, встряхнула ее и поставила на землю, рядом с банкой, где плавали рыбки.
— Да, но все-таки… Как бывает, когда припадок?
— Похоже, как будто у меня во рту монетки, а потом звуки становятся то громче, то тише. Иногда я падаю. А больше я толком ничего не помню.
— Правда не помнишь?
— Иногда я писаю в штаны. Но не каждый раз.
— Фу!
— Я не виновата. Это все припадок.
— Знаю, — кивнул Кисал. — Я шучу. — Он скатал фольгу в шарик и бросил через дорожку в мусорный бак у скамьи. — А что мне делать — я имею в виду, если у тебя случится припадок?
— Надо звать мою маму, но сейчас мы слишком далеко ушли.
— Так что же мне делать? — снова спросил он.
— Папа говорит, надо сунуть мне в рот карандаш, чтобы я не прокусила язык, но это только когда большой припадок, а у меня их уже много лет не было.
— Но у меня нет карандаша. Только ручка, и это моя самая лучшая ручка.
Тот огляделась:
— Можно взять рукоятку от моего сачка. Но сначала проверь, нет ли в сетке рыбы.
— Что в твоих таблетках? — спросил Кисал. — Моя мама сказала…
— Мне НАПЛЕВАТЬ, что сказала твоя мама. Это она сумасшедшая, а не я.
Камышницы снова сбились в стайку; пять утят подплыли к матери, и все они проплыли под мостом.
— Что сказала твоя мама? — спросила Тот.
— Моя мама сказала, что это влияет на сердце.
— Что влияет?
— Эпилепсия.
— Глупость какая! В Индии принимают таблетки?
— Нет. Мама сказала, варят рис в молоке и скармливают его свинье.
— Что-о?! Любой свинье или какой-то особой?
— Не знаю. А потом свинью убивают и засовывают в большую печь. Потом вынимают у нее желудок, смешивают с вином и пьют.
— Фу! Гадость!
— Еще можно смешать особые травки с соком, сделанным из коровьих лепешек.
Тот потрясла головой:
— В Индии эпилептиков не любят, да?
— Некоторые занимаются йогой.
— Что такое йога? Вроде йогурта? Моя мама ест йогурт. Йогурт с орехами.
— Нет, йога — это упражнения, когда ты сидишь скрестив ноги и немного наклонившись. Можно, если хочешь, заниматься под индийскую
— Нет, лучше я будут принимать таблетки, — сказала Тот. — А что такое «влияет на сердце»?
Вдалеке загудел поезд. Он издал один свисток, низкий, жалобный. Через какое-то время гудок повторился; во второй раз он звучал протяжнее и пронзительнее. Тот попятилась и приложила ухо к кирпичной кладке моста. Она была еще сырая и липкая после утреннего заморозка. Тот потерла ухо.
— Через кирпичи чувствуется, как проходит поезд, — сказала она.
Кисал положил сачок на дорожку и тоже встал под арку моста рядом с ней, склонив голову и приложив ухо к кирпичной кладке.
— Можешь поцеловать меня, если хочешь, — сказала Тот.
Кисал ничего не ответил. Она дернула его за рукав аляски.
— Не по-настоящему. Только для тренировки. — Не отрываясь от кирпичей, она закрыла глаза и сложила губы бантиком.
Он быстро и неуклюже поцеловал ее. Тот облизала губы. Они пахли шоколадом и зубной пастой. Кисал выбежал из-под моста на солнце и стал карабкаться по насыпи.
— Ты куда? — спросила Тот.
— Хочу посмотреть его номер.
Она взобралась по откосу следом за ним — трава пачкала голые коленки. Кисал стоял на гребне насыпи, приставив ладонь козырьком ко лбу, и смотрел, как к ним, грохоча, издалека приближается поезд. От сильного ветра мех на подкладке капюшона Кисала шевелился, да и Тот под юбку залетали порывы ветра.
— В Калькутте есть поезда? — спросила она.
— Тот, ну конечно есть! Там не только слоны и карри. — Кисал вытащил из кармана блокнот и ручку. Рельсы загудели — как будто запели.
— Какое сегодня число? — спросил он.
— Двадцать шестое января тысяча девятьсот семьдесят второго года.
Он раскрыл блокнот.
— Год-то я и сам знаю, глупышка! — Он вписал дату сверху страницы.
— А индийские поезда похожи на наши? — спросила она.
— Не знаю, — ответил Кисал. — Я был там только один раз, и тогда я был еще совсем маленький.
— Сколько тебе тогда было?
— Года три.
— Ты должен был что-то запомнить, — заявила Тот. — Я помню, как меня фотографировали, когда мне было три года, и мама уколола меня большой булавкой.
— Ничего ты не помнишь!
— Нет, помню! — Она села на поросший травой склон насыпи. Поезд на горизонте постепенно рос. Вот паровоз был маленьким пятнышком, а в следующий миг сделался размером с ластик на карандаше.
Кисал присел рядом с ней.
— Я помню запах, — сказал он.
— Какой запах?
— Так пахнет дорога в очень жаркий день. Как будто плавится асфальт. И там была женщина; она жарила на перроне мясные шарики. Папа купил несколько штук, а один дал мне. Ужасно невкусно. Как колбасный фарш из банки. А перрон дрожал, когда подъехал поезд.