Девственница
Шрифт:
Это было уже слишком для моего бедного Вайна — король Англии и Его Католическое Величество король Испанский входит в мои покои без объявления и почти без всяких почестей.
Я тоже, должна сознаться, была в ужасе. Я думала, Мария послала платье, чтобы я принарядилась для встречи с ней — насколько же в ее духе желать, чтобы я принарядилась для встречи с ним, с человеком, чью любовь она вознамерилась во что бы то ни было заслужить!
Однако он — что он делает здесь? Какие мысли шевелятся за этими бледными, маленькими, бесчувственными глазами и выдвинутой габсбургской челюстью? Я видела
— Ваше Величество!
Он шагнул вперед. Кроме двух телохранителей, с ним был еще один человек, в котором я угадала его ближайшего советника, Ферию, а за Ферией — красивый молодой дон, по всей видимости — адъютант. Рядом со своими высоченными спутниками Филипп выглядел козлом рядом с жеребцами. Однако что-то в его облике приковало мой взор и…
…да, да, что греха таить? — зажгло мою кровь.
Хотя я всегда любила высоких, красивых, статных, однако порой мужчина, чьим единственным достоинством был такой вот жаркий взгляд, мог разжечь во мне пламень — как тогда он…
Я понимала, что он это увидел, хотя в то же мгновение потупила взор. Тонкие губы над аккуратной раздвоенной бородкой сложились в едва заметную улыбку. Он поклонился, взял меня за руку:
— Добрый вечер, миледи!
Он говорил с сильным испанским акцентом, я видела толстый розовый язык, который, казалось, заполнял весь рот. Он поднес мою руку к губам, пушистые усы задержались на тыльной стороне моей ладони. Я попыталась отнять руку, он не отпускал. Кивнул Ферии.
— Мой посол. Он говорит ваш английский. Посол улыбнулся масляной улыбкой:
— Его Величество желают знать, мадам, habla Espano? Вы говорите по-испански?
— Увы, нет, сэр, ни слова. Филипп довольно фыркнул:
— Мuy bien! Очень хорошо!
Что он хочет сказать такое, что не предназначается для моих ушей?
Он большим пальцем погладил мою ладонь — случайно или нарочно, чтобы разжечь между нами огонь? Я наградила его долгим спокойным взглядом, бесстрастным, как само целомудрие. Он выпустил мою руку, сказал Ферии:
— Мuy calmada — она очень спокойна. Как может он тут стоять и болтать ни о чем? Я больше не могла сдерживаться:
— Сеньор посол, простите сестринское нетерпение… я не хотела бы быть непочтительной к королю, но умоляю вас сказать, как королева?
Быстрый взгляд на хозяина, короткий обмен испанскими репликами, дозволение на ответ.
— Неплохо, — осторожно ответил он, — по воле Божьей. Схватки прекратились, благодарение Богу, ибо, родись принц сейчас, он появился бы на свет восьмимесячным и вряд ли бы выжил.
Хорошая это весть или плохая? Пока принца нет — но не случилось и выкидыша, который расчистил бы мне путь…
Ш-ш, прочь подобные мысли, Филипп говорит, и я понимаю. «Мне сказали, что дух ее полон очарования! Но теперь я различаю под ее спокойствием женскую страстность… и свечение вокруг нее, как от морской воды…»
Ферия ощетинился.
— Немудрено, ведь она — дочь потаскухи, как говорит королева, зачатая в непотребстве, от связи матери с простолюдином…
Филипп стиснул рукой тяжелый подбородок.
— Королева — дура! — припечатал он. — Одноглазый увидел бы, что она — Генрихово
— Нет, сэр, нет.
Однако я читала в его глазах — да!
Глава 19
Если он читал в моих глазах, то и я читала в его; и даже больше, чем скупые жаркие зрачки, говорило мне его тело, которое напряглось, как у терьера при виде крысы, переминание с одной ноги на другую, означавшее, что между ними шевелится третья, невидимая…
Однако меня влекло и другое — его змеиный ум, его двуличный дух, искушенный в лукавстве с тех самых пор, как иезуиты научили его говорить:
«Si — е tambien no, да — и, ну, нет». А больше всего меня привлекала в нем глубокая потаенная печаль. Причину этой неизбывной грусти мне еще предстояло выяснить, однако я ощущала на себе ее чары. А каждая женщина мечтает исцелить в своем мужчине тоску.
Что он означает, этот интерес короля? Все понимали, что королева может умереть в родах; может, он имеет виды на меня с тем, чтобы удержать Англию под каблуком Испании?
А я? Можно ли принудить меня к замужеству с Филиппом? Я знала многих девушек, которых выдали насильно. Старшую из сестер Верней, дочь знатнейшего Оксфордского рода, собственный отец гнал к алтарю дубиной, да так, что у ней кровь лилась по лицу и спине, она была почти без чувств, когда произносила клятвы. Да что далеко ходить: любящая мамаша Джейн Грей, рослая злыдня леди Фрэнсис, лупцевала дочку по голому заду, так что та ходила на стульчак кровью — и все затем, чтобы Джейн согласилась выйти за вялого и глупого Гилдфорда, который оказался ее проклятьем и ее смертью.
Я знала — если меня заставят выйти за Филиппа, он станет и моей смертью. Но, может быть, я сумею сделать так, чтобы он спас мою жизнь?
Ведь я по-прежнему была в опасности. Раньше я думала, она минует, если родится принц. Теперь стало ясно: как только появится католический наследник, нужда во мне окончательно отпадет! И королева сможет без ущерба для государственных интересов задать своим подданным острастку — отправить потаскушкино отродье на костер!
Однако теперь судьба улыбнулась мне тонкими губами Филиппа. У меня появился новый козырь…
Я написала ему льстивое, подхалимское письмо, исполненное ученого изящества. Жаль, я не могла поддеть его какой-нибудь из любимых испанских пословиц, «пасе en la huerta lo que no siembra el hortolano», например — не все то вырастает в саду, что сеял садовник! Однако и без того, легкой аллюзией на Тертуллиана, намеком на Гиппонакта или невразумительной одой Овидия, я, как и хотела, пробудила его любопытство. Одна из простейших истин в этом мире: мужчин легче всего вести за то, что, собственно, делает их мужчинами, как осла — за мягкий чувствительный кончик носа. Однако у разных мужчин мужественность прячется в разных местах, и умная женщина должна угадать, где именно. У мужчин вроде Филиппа мужественность — это его ум, ученое тщеславие. И с помощью этого тщеславия им и нужно управлять.