Девственница
Шрифт:
Я была в ярости и готова была рыдать, нет, визжать от горя. Он любил меня! Меня, а не Марию и не эту скелетину — Анну Клевскую. Анну! Да она и в молодости была страшилой — сущая ведьма (разве что слишком глупа даже для этого). Как он мог — пусть даже из-за денег — так поступить со мной?
Но тут, как вспышка молнии, пришла другая мысль: и все-таки я — та, кого он любит, чья любовь нужна ему сейчас, та, кого он искал всю жизнь.
Он ухаживал за ними лишь напоказ, ради протокола, чтобы освободить себе путь ко мне, хотя я и не такая выгодная партия, как они.
Наконец-то в голове у меня прояснилось. Мы
Я люблю его, он любит меня, все складывается удачно. Стыдная и непозволительная мысль завладела мной: у нас будут такие замечательные детки, высокие, рыжеволосые, красивые, и все отчаянные драчуны…
Я так ясно себе это представила, что глаза мои сами закрылись и в голове не осталось никаких других мыслей.
Слова Парри доходили до меня медленно, как шум жизни доходит в подземелье:
— Ходят слухи, что его светлость получил новое назначение, и поэтому его свадьба состоится через несколько дней…
…его свадьба состоится через несколько дней… наша свадьба состоится…
— ..и не будет в мире женщины, счастливей той, что пойдет от алтаря женою Сеймура. Ведь она, бедняжка, так долго этого ждала.
…той, что пойдет от алтаря…
О ком это?
— Кто эта бедняжка, Парри? О ком ты говоришь?
— Как о ком? О нашей вдовствующей королеве, бывшей мадам Парр. О ком же еще, миледи?
Глава 4
Тогда у меня случился самый первый из приступов мигрени, от которых я потом страдала всю жизнь. Боль слепила меня, лишала сил и способности двигаться. Я лежала в затемненной спальне, и в голове у меня работали сотни кузнечных молотов, вспыхивали огни, как метеоры, гулкие барабаны отстукивали похоронные марши, отдаваясь невыразимой мукой. Наконец кровососные банки и полное воздержание от пищи сделали свое дело: из меня вышла кровь вместе со всеми дурными соками и я снова стала сама собой, хотя и сильно ослабевшей.
Так, по крайней мере, мне сказали, но сердце мое было полно тоски, злобы и черной желчи, ибо на этой неделе он женился.
Да, он на ней женился! Я была в бешенстве, а Кэт негодовала еще пуще меня. Ее ярость была бы очень забавна, если бы не была столь сильна. Она, гак же как и я, чувствовала себя обманутой и униженной. Она, конечно, была влюблена в него — как все женщины без исключения, — но, будучи чиста сердцем и не помышляя об измене любимому мужу, она мечтала о нем для меня.
Эшли, как я потом узнала, предупреждал ее, что лорд-адмирал никогда не женится по любви, ему лишь бы набить свой кошель потуже. Мое наследство было невелико, в то время как Екатерина, пережив трех мужей, один из которых был королем, стала самой богатой женщиной в Англии — кто мог с ней сравниться?
А сама королева? Соблазн был слишком велик даже для добродетельной Екатерины. Рыдая от ревности в теплых объятиях Кэт, я наконец увидела то, что все это время было у меня прямо перед глазами.
— Вовсе не была она безутешной вдовой! — жаловалась я. — Она мечтала о нем с той самой минуты, как умер король. Она всегда на него зарилась.
Конечно, все, что говорил Ризли о «вдове Парр» и о ее неравнодушии к «гордому Тому», было правдой. Она и раньше его любила и собиралась выйти за него, когда умер ее второй муж. Но тут появился мой отец, и она не стала противиться королевской воле, решив,
Да, я знала, сколько она вынесла, как страдала она от тирании и жестокости короля, как едва не лишилась жизни по его прихоти. А лечь в постель с этой громадной мерзостной тушей, этим гнойным мешком зловонного сала, коснуться этой гниющей ноги — да легче взять в руки слизняка!
Как я могла злиться на нее после этого? На нее, лишь в тридцать шесть впервые в жизни познавшую любовь мужчины?
— И какого мужчины! — всхлипывала Кэт в горьком восхищении. — Высокого, статного, прославившегося подвигами на поле брани и на ложе страсти!
Из-за такого мужчины я на нее злилась? Да!
Итак, они поженились, и мысль о его предательстве застилала мне свет. Но не одной мне был нанесен удар его пренебрежением. Как я узнала, пока лежала больная в постели, лорд-протектор категорически запретил своему младшему брату даже думать о браке с особой королевской крови. Королевы и принцессы предназначаются в жены иностранным государям. Но такие наглецы, как мой лорд, усматривают в отказе лишь вызов. И хотя лорд Гертфорд, протектор Сомерсет, хорошо знал непомерные аппетиты своего брата и опасался их, но не знал, как их сдержать, потому что в итоге они всегда выходили наружу.
Так и случилось. Своенравный лорд Том попросил у племянника благословение на брак с Екатериной и получил его. А после того как король с радостью дал свое согласие, лорд Сомерсет уже ничего не мог поделать. Но в отношениях между братьями образовалась трещина, и это подготовило почву для темных дел в будущем.
Все самые темные дела и темные мысли, наверное, не темнее тех, что приходили в голову мне, когда я лежала в постели. И не только болезнь была тому виной.
— Как здоровье ее высочества? — Из-за опущенного балдахина послышался чопорный голос кузины Джейн. — Скажите своей госпоже, что я буду за нее молиться.
Иди, девочка, молись, но не обо мне, не обо мне! Я предпочту любить и терять, чем, как ты, прожить всю свою жизнь в ледяной башне девственности.
Еще приходил мой дорогой Гриндал и просиживал часами у моей постели, читая мне вслух по-гречески, чтобы как-то меня развлечь. «Скромность — цитадель души, красота ее и сила: первая из добродетелей — нерассуждающая вера, вторая — искреннее раскаяние».
Искреннее раскаяние! Мне было о чем сожалеть: во-первых, о моей глупой доверчивости, а во-вторых, о моем бренном теле, корчившемся теперь от презрения к самой себе. С этого дня, клялась я себе, я буду, как монахиня, проводить дни в учении, молитве и посте. Ни один мужчина больше не приблизится ко мне, ни один!
Неделю я была больна, но однажды, проснувшись, вдруг почувствовала, что моя лихорадка прошла. Было не больше четырех утра — кричал петух и в церкви звонили в колокола. У меня в ногах похрапывала горничная — ее уложили туда на время моей болезни, и, понадобись мне вдруг помощь, мне достаточно было бы пихнуть ее ногой. Кэт была уже в комнате, как я могла догадаться по тихим, осторожным звукам ее шагов. Скоро она поднимет полог…
И тут я услышала, как дверь в спальню распахнулась, Кэт вскрикнула, и загорелая рука со шрамом на костяшках пальцев, перламутрово блеснувшим в рассветном полумраке, раздвинула занавес.