Девочки мои
Шрифт:
– Чужое горе всегда кажется менее болезненным, чем собственный порез на пальце.
Она так и задохнулась:
– Ты называешь… То, чем я живу… Это – порез на пальце?!
Опомнившись, Лев снова схватил ее руку:
– Нет-нет! Это я не о тебе сейчас, что ты? Это… о человечестве вообще…
Задумавшись, он посмотрел на ее пальцы, и хотя Сима понимала, что Лев сделал это машинально и вовсе их не разглядывает, ей опять стало неловко за свои короткие, не покрытые лаком ногти. А он вдруг прижал их к губам:
– Тоненькие… Откуда в
Она попыталась улыбнуться:
– Бог дает.
– Бог… Да. Конечно. Он дал тебе большой талант.
У нее заколотилось сердце:
– Правда? Ты так считаешь?
– Мне хотелось бы, чтоб ты работала в Москве и твои спектакли видели сотни людей, а не двадцать человек, как в этом зале…
– Зал рассчитан на сто…
– …но я знаю, что там у тебя не будет своего театра. Ты сможешь устроиться только сменным режиссером. В лучшем случае.
Сима заставила себя солгать:
– Я и не собиралась в Москву.
– А чтобы создать в столице свой театр, пусть и небольшой, нужны огромные деньги. Спонсоры нужны.
– Вахтанга попросить? – усмехнулась она и вспомнила об Ангелине. – Давай обсудим это потом. Поговори с нашей Гелей, она там уже с ума сходит, наверное.
Он вдруг посмотрел на нее очень внимательно:
– Гелина судьба могла сложиться по-другому, как тебе кажется?
– Если б ее не изнасиловали? Тогда в ее жизни не было бы ничего интересного. Для театра, я имею в виду. Вся пьеса вырастает из поступка отца. Как это ни чудовищно звучит…
– Слава злодеям?
Неожиданный оскал мало походил на его обычную улыбку. Симе стало не по себе. Особенно, когда Лев добавил:
– Мы с тобой – стервятники. Слетаемся на запах беды и радуемся, что пролилась кровь.
– Ты говоришь об утрате Гелей невинности? Больше ничьей крови в твоей пьесе нет.
– Вот это и плохо…
Кажется, он произнес именно это. Или Симе почудилось? О чем это он?
– Что случилось с настоящей Гелей? Кем она приходилось тебе?
Его обычно живое, подвижное лицо разом превратилась в холодную маску:
– Этот персонаж не имеет прототипа, что ты выдумываешь?
– Но ведь ты говорил…
– Мало ли что я говорил!
– Ах, даже так! – Она вскочила, с трудом сдерживаясь, чтобы не ударить его. – Собственно, я это знала. Писателя несет, когда он имеет дело со словами. Поступков не дождешься! Зато слов – целый воз и маленькая тележка!
«Не кричать, не кричать! – попыталась она удержать себя. – Иначе он сразу догадается, как же мне больно…»
Будто разбуженный, Лев слушал ее, все больше становясь самим собой.
– Ты права, – наконец сказал он. – Мы подменяем словами все: поступки, которые никогда уже не совершим, саму жизнь…
– Это твоя работа, – испугавшись того, как легко он сдался, проговорила Сима умоляюще.
Он шмыгнул носом, как еще не до конца утешившийся ребенок, и она вдруг не удержалась – погладила его по голове. Это произошло впервые, и Лев вопросительно приподнял брови:
– Тебе
За секунду до его вопроса Сима и не думала о жалости, так – подавший голос материнский инстинкт удовлетворила. Такого красивого и талантливого – за что жалеть? У нее сжалось сердце: «Жаль его. Конечно же! Эти самые красота и талант вытесняют его из общего ряда. Но вот – куда? В одиночество? В холодную пустоту, где изредка встречаются такие же избранные и шарахаются друг от друга в страхе… Многие ли решаются просто погладить его по голове? Но ведь хочется же этого, хочется! И ему, и мне…»
Лев прижался лицом к ее летней майке, с шумом втянул запах и чуть слышно хрипло застонал. Наклонившись, она прошептала:
– Что ты? Что тебя мучает?
Он затих, потом отрывисто произнес:
– Я. Только я сам.
– И тебе не удается от этого избавиться?
– От чего – этого? От себя? Избавиться от себя можно только одним способом…
– Нет! – Сима прижала его голову так крепко, что, наверное, причинила ему боль.
Ей внезапно открылось: Лев не рисуется – он действительно обдумывал такую возможность освобождения. Почему? Что гнетет его настолько сильно – вдохнуть трудно? Она заговорила торопливо, не совсем уверенная в убедительности тех слов, что срывались сами собой, но продолжала забрасывать ими Льва, как осенними листьями, сохранившими в себе солнечное тепло – целыми ворохами.
– Тебе нужно писать обо всем, что тебя мучает, ты это умеешь. Еще как! Сбрось на бумагу все темное, не дающее тебе жить, и станет легче, вот увидишь! Это ведь известный прием, его даже психотерапевты используют: нарисовать свои страхи, написать о них…
Не пытаясь высвободиться, он спросил:
– Разве я что-то говорил о страхах? Нет никаких страхов.
– Но что-то есть! Я не собираюсь тебя пытать. Не хочешь говорить, не надо. Захочешь, я выслушаю. Постараюсь помочь, если смогу.
– Вряд ли… Как поможешь человеку, у которого вместо совести – трофическая язва?
– О боже. Это страшновато звучит!
– Но ведь ты ничего не боишься…
Сима взяла его лицо в ладони, отклонила его голову, посмотрела в глаза:
– Почему ты так решил? Что ты обо мне знаешь?
Он простодушно признался:
– Я читал твою страничку в Сети.
– Он читал мою страничку! – Ей стало смешно.
Легонько оттолкнув его, Сима присела на край сцены.
– Ты веришь всему, что плавает в Интернете?
– Почему – нет? Там лжи не больше, чем в обычном общении.
– Может, ты еще и друзей там завел?
Лев опять растерянно заморгал:
– Как ты догадалась?
– Бедный мой мальчик!
– Подростки. Девочки, мальчики… Мне хотелось получше узнать их сегодняшний мир, когда я начал эту пьесу…
– Ну и как? Сколько нашел отличий от нашего?
– Порядочно. Я обнаружил, что многие из них не умеют мечтать. У них очень реальные взгляды на жизнь, сложившаяся программа. Даже скучно…