Девочки-лунатики
Шрифт:
Олеся упиралась. Подольский стоял столбом у сцены и чего-то там говорил Карине, рыжей стерве, высоченной, как жираф, а та улыбалась, закатывая свои лисьи глаза, знать не зная, что планы на Лешку давно расписаны, и ей в них места нет.
— Пойдем, пойдем, — хохотнула Наталья. — Никуда он не денется.
— Курить — здоровью вредить, — глубокомысленно заявил Юрка, озираясь по сторонам в поисках новой жертвы. — Эй, погодите! Скажите в камеру пару слов…
Невзирая на его протесты, выпускники демонстративно выдыхали и сползали со сцены, радуясь, что обязательная официальная часть завершилась, и теперь
— А потом будут ныть: Юра, запиши мне выпускной, — проканючил он писклявым голосом. — И жаловаться, почему так мало… Каринка, Каринка, погоди! Скажи прямо в камеру: кем ты станешь, когда вырастешь?
Карина улыбнулась и с высоты своих каблуков посмотрела на Юркину макушку.
— Когда еще вырасту?
— Ну да, — рассмеялся он. — Когда станешь большой-большой. Наверное, пойдешь в манекенщицы?
Она усмехнулась.
— Нет, Юра, не пойду. Это профессия без будущего. Я буду изучать скучный маркетинг, а потом займусь бизнесом и завоюю мир. Но эту перспективу я оставлю на неопределенное будущее.
— Почему на будущее? — спросил Юрка. Карина улыбнулась еще шире.
— Потому что сегодня хочу по-настоящему повеселиться, как все. Я же в первую очередь девушка, и уже потом — диктатор.
К громаде Казанского вокзала поезд прибывал черепашьим шагом, крадучись, словно опасаясь спугнуть нахохлившихся носильщиков с их железными тележками-танками на колесах. Олеся выглянула в окно в последний раз и отодвинула двери купе, выпуская застоявшийся воздух.
— Чего ты так торопишься? — равнодушно спросила Наташка. — Сейчас все выйдут. Охота тебе по головам лезть?
Карина, застегивавшая свой аккуратный чемоданчик на колесах, благоразумно промолчала. Одарив Наталью злым взглядом, Олеся решительно поволокла сумку к тамбуру. Едва дождавшись, пока проводница откроет двери, она выволокла багаж на перрон и на пару минут застыла, вдыхая тяжелый мазутный воздух. Ждать одноклассниц она не собиралась, просто на короткий миг Москва, бетонная громадина, оглушила, придавив к земле ногтем, как букашку.
Пассажиры разноголосной толпой рассасывались в разные стороны. Кто-то шел к стоянкам такси и маршруток, другие спускались в темные норы подземных переходов, увенчанных здоровой буквой «М». В числе последних из вагона вышла Карина, следом вывалилась Наташка, дергая дурацкую клетчатую сумку, венец творения неизвестного мастера, многократно проверенную челночниками братских стран. Обе подошли к Олесе, явно несколько растерянные.
Карина, конечно, бодрилась. Впрочем, ей изначально было легче. Сразу по приезду ее должна была подобрать то ли родственница, то ли знакомая. Долгий день и пять часов пути тянулся, словно резина. Заразившись синдромом попутчика, Карина вскользь упомянула, что на первое время ее приютят, но на большее рассчитывать не стоит. Вот и сейчас, упакованная в голубенькие джинсы и кофточку с фирмовым лейблом, она изо всех сил старалась казаться безмятежной, хотя наверняка боялась. Москвы все боятся. Этот Молох пережевал и выплюнул не одного приехавшего в расчете на сладкую жизнь. Так что еще неизвестно, получится ли
Хмыкнув, Олеся перевела глаза на Наташу.
М-да. Без шансов.
Кто на такую посмотрит? Стоит дурочка в спортивном костюме, кедах, гитарой за спиной, щерится во все стороны, словно деревенская баба, впервые увидавшая светофор, и еще на что-то рассчитывает! Кастинги, видите ли, в Москве, куда ни плюнь… Певица, Мэррайя Кэрри, не иначе. Два аккорда, три прихлопа, а туда же, «Фабрика звезд» по ней плачет, а продюсеры все глаза проглядели, ожидая самобытную звезду…
— Ну, что? — оскалилась Наталья. — Покурим и двинем?
Олеся стиснула зубы. Кто бы мог подумать, что уезжая из дома, она столкнется со свидетелями своего позора.
На выпускном Лешка метался между Олесей и Кариной, не зная, какой сделать выбор. Сердцем он, вроде бы, склонялся к Карине, изрядно подпившей и оттого неудержимо-веселой, но куда более чуткие органы реагировали на Олесю, появляющуюся в нужный момент, всю такую зовущую и доступную. И когда здоровые инстинкты пересилили, Олеся позволила увести себя подальше от музыкальной долбежки.
Они долго тискались под лестницей, а потом Лешка придумал забраться в автобус, с его мягкими сидениями. До поездки на берег реки была еще масса времени, а тут такая возможность. И главное, ничего сложного, только двери отжать. Забравшись внутрь, Лешка и Олеся тут же предались греховной страсти.
Ни для нее, ни для него это не было первым опытом. Избавившись от лишней одежды, они довольно умело подстроились друг к другу. Продавленные сидения слегка поскрипывали. Лешка, вминая в них постанывающую Олесю, тяжело дышал, и улыбался, как Чаннинг Татум, а длинная, влажная от пота челка, падала ему на глаза.
Окна запотели, как в знаменитом блокбастере, и ей тоже хотелось провести ладонью по холодному стеклу, оставив отпечаток на мелких каплях.
— Давай, давай, — подбадривала она шепотом, прикусывала губу, чтобы не сказать какую-нибудь глупость, вроде: «Какой ты классный!» или и подавно, пошлое: «О, да! О, да!», годное только для дурацких фильмов.
Посторонний звук и внезапный свет, ослепивший обоих, прервал увлекательное занятие. Они зажмурились, прикрывая глаза руками от фонаря, бившего прямо в глаза.
В автобусе стоял Юрка со своей идиотской видеокамерой и с глумливой улыбочкой на лице снимал происходящее. Олеся взвизгнула и попыталась прикрыться руками.
— Да ты охренел? — заорал Лешка.
— Вот это кадры, — пьяно рассмеялся Юрка. — Я прямо как Спилберг! Или, нет, Залман Кинг. Вы не отвлекайтесь, ребята, ваше рандеву — истинное украшение этого вечера…
— Отбери у него камеру, придурок! — взвизгнула Олеся и спихнула Лешку с себя. Тот скатился на пол, вскочил и тут же рухнул, запутавшись в собственных штанах, спущенных до колен. Юрка проворно прыгнул в двери испуганной макакой и исчез. Изрыгая проклятия, Лешка натянул штаны и, прихватив рубашку, бросился на поиски. Олеся, с трясущимися губами, торопливо одевалась, думая, что будет, если запись увидят родители.